Захар Левин – Проклятие двух семей (страница 3)

Когда она была подростком, на ее теле появилась единственная черная частичка – родинка на правой щеке ближе к маленькому аккуратному носику. Ее зеленые глаза, унаследованные от отца, украдкой поглядывали на привлекательные черты лица Николаса. В его узких скулах и строгом прямоугольном подбородке, в его коротких медных волосах и темно-карих глазах она разглядела своего первого избранника. Когда он попросил мать выстричь почти налысо все волосы от виска до виска, а теменные уложить назад, ее взгляд вспыхнул кокетством юной девочки. Нравом она была беспечна и временами крайне инфантильна. Фрея растила ее как принцессу, а Уильям по своему нраву был мягок и обходился с ней, как с фарфоровой куклой.

Когда Агнессе исполнилось пять лет, Фрея снова забеременела. Уильям никак не ожидал услышать слова повитухи о том, что ребенок родился мертвым. Он в одно мгновенье побледнел и не смог проронить ни слова. Слезы навернулись у него на глазах, и он ринулся в комнату, но бабка его остановила. Она строго запретила беспокоить жену и приказала найти другое спальное место в доме. Фрея два месяца пролежала в постели и почти ничего не ела. Однажды бабка Гваделупа позволила ввести в ее комнату дочь, но мать никак не отреагировала на ее появление. Ее взгляд был настолько пустым, словно она прикоснулась к чему-то столь ужасному, что изменило всю ее сущность изнутри. Уильям при виде этих безжизненных глаз пытался неправдоподобно натянуть на свое лицо улыбку, но уголки губ дрожали, обличая нарочитость его эмоции. Этой наигранностью он пытался оказать жене поддержку, вернуть ей обратно веру в жизнь и вызвать в ней взаимное чувство. Но ответная реакция так и не проступала на ее мертвенно бледном лице.

Часы, проведенные в церкви за размышлениями, проходили незаметно. Святой отец сжег не один десяток свечей, молясь вместе с Уильямом за ее душу. И вот, однажды утром он застал ее сидящей на постели. Он молча встал перед ней на колени, словно человек, увидевший волшебство своими глазами. Расцеловав ее руки, он отметил в ее глазах зачатки жизненной силы и тяжелую усталость в ее лице. Он под руку провел ее по дому, словно влюбленный юноша, гуляющий по парку с девушкой. Она слегка прихрамывала и неловко волочила ноги. После она залпом выпила кружку воды и попросила вывести ее на улицу. Все жители застыли при виде нее, будто она была богиней, спустившейся с небес, а священник Уолтон в очередной раз убедился в великой силе Всевышнего. Перед его глазами явилось неоспоримое доказательство верно избранного им пути. Он безмолвно кивнул Уильяму в ответ на безграничную благодарность в его счастливых глазах. С того момента никто в этом доме не допускал даже мысли об еще одном ребенке.

Клинтон был вдовцом и, храня в своем сердце боль утраты, более не хотел вступать в брак. Он носил только черную одежду. Все шляпы, рубашки и прочее были сшиты из черного сукна. Лицо его было круглым, а выжженая солнцем кожа покрывалась морщинами. Он ухаживал за аккуратной линией бороды от уха до уха и любил подкрутить кончики усов. Отсутствие плоского живота с лихвой компенсировалось атлетическими плечами и крепкой красной шеей с десятком толстых жилок под свисающей кожей. За несколько лет до основания деревни он попросил отставку у своего монарха, отказавшись от титула лорда. Он выкупил у Уильяма коптильни и рыбацкие приспособления и продолжил его ремесло. Варвары не знали о восхождении нового поселения, да и найти его было трудно. В эти края они не наведывались, и деревня стремительно разрасталась. Все избитые и разграбленные жильцы соседних деревень съезжались сюда и находили приют и помощь на первое время.

Все эти воспоминания оживали в памяти мужчин, несущих гроб. Тяжелая скорбь в выражении их лиц сдерживалась свойственным мужчинам нравом, накладывающим запрет на проявление чувств. Лицо Николаса было бледным, его синие глаза стали пустыми, словно он не видел ничего перед собой. Его слух улавливал плачь его матери, идущей позади в толпе соседских женщин. Фрея крепко обнимала ее за плечи, и сама едва сдерживала поток сильных чувств. Из ее покрасневших глаз катились слезы, вызванные состраданием тяжелой утрате вдовы. Преодолев спуск к кладбищу, мужчины осторожно положили гроб возле вырытой ямы и выпрямились. Дакота в очередной раз зашлась в рыданиях, увидев мраморное лицо супруга. Она уткнулась лицом в плечо Фреи, не желая видеть погребение. Народ молча крестился возле гроба с напуганными лицами. Николас смотрел на труп отца, не выказывая никаких чувств, но всем своим существом он хотел заорать во все горло и кинуться уничтожать все, что хоть как-то связанно с его смертью. Это желание сдерживалось каким-то холодным чувством расчетливости. Оно говорило ему о бесполезности проявления чувств, которые не приведут ни к чему, кроме возможной потери сознания у матери. Оно подсказывало ему действия иного характера, но какого, он пока что не понимал. Уильям встретился с ним взглядом. Николас ответил коротким кивком на этот взгляд, и они провели две длинных веревки под гробом. Следом они накрыли его крышкой и медленно подняли веревками над землей. Когда гроб осторожно опускали в яму, Фрея схватила вдову за затылок и прижала ее лицо к своему плечу, чтобы она случайно не увидела эту кошмарную процедуру. Веревки были брошены поверх гроба, и кладбище огласилось звуками лопат, втыкаемых в землю. Дакота услышала звуки падающих кусков земли на крышку гроба и завыла, как раненый зверь. Она испустила этот душераздирающий стон из последних сил. По щеке Николаса потекла слеза, но он продолжал механически зарывать могилу. В это мгновенье ему казалось, что он закапывает самого себя, а не могилу отца. Когда слой земли покрыл гроб, Фрея отпустила вдову и сжала губы, приложив к ним платок. Дакота, шатаясь, словно пьяная, подошла к яме и бросила в нее горсть земли. Спустя минуту Фрея подняла ее на ноги и увела с кладбища. Николас стоял перед могилой отца. Клинтон вбил в нее деревянный крест и стряхнул с него мелкие опилки. В течение десяти минут они безмолвно стояли перед могилой, после чего Клинтон собрал все лопаты. Уильям и Клинтон сострадательно похлопали Николаса по плечу и покинули кладбище. Николас остался на месте. Его короткие медного цвета волосы топорщились в стороны. Он приподнял ворот рубахи, закрывая большое родимое пятно на шее. Он всегда носил одежду, позволяющую скрывать шею. В его мыслях нескончаемым потоком проносились моменты из жизни. Ему вспомнилось, как отец за столом в компании Клинтона и Уильяма с самодовольным хмельным лицом рассказывал о том, как они основывали эту землю. В его лице проступала мужественная гордость завоевателя, который уверен в заслуженности своего нынешнего положения. Он никогда не забывал подшучивать над Уильямом о его скоропостижной женитьбе и о том, как он однажды выпал из лодки, когда в его сетях запутался здоровенный лосось. Он никогда не мог рассказать эту историю до конца без запинки и всякий раз закатывался звонким смехом с мокротной хрипотой. Николас воодушевлялся, когда видел, как благоговейно отец гладит руку матери, вспоминая за столом о том, как спас ее от вандалов. Глаза матери всегда блестели от этих воспоминаний, в них читалась безмерная благодарность и женственная покорность.

Он не заметил, как простоял около получаса возле могилы. Вернувшись из мыслей в реальность, он осмотрелся по сторонам. Кладбище давно опустело, остались только мертвые. Он медленно повернулся и потащился в сторону деревни.

***

– Берегитесь лжепророков, что приходят в овечьем обличии… – декларировал преподобный Уолтон.

Его голос звенел в стенах божьей обители, пропитанной запахом воска. Жители поселения внимали его словам с лицами детей, увидевших чудо. Они молчали, позволяя церкви наполняться звуками, которые испокон веков символизировали смысл жизни. Огоньки свечей изредка потрескивали, качаясь от сквозняка. Между словами священника было слышно воркованье голубей на крыше. Когда Уолтон произнес: «Помолимся!», все склонили головы перед ладонями, сложенными в замок. Божий дом наполнился приглушенным шепотом, преподобный захлопнул книгу и склонил голову перед прихожанами. По окончании службы народ покидал церковь. Все как один покорно кланялись божьему дому и крестились. После мужчины надевали свои головные уборы и разбредались по поселению. Уильям не покидал своего места до тех пор, пока не остался один на один со священником. Всем своим видом он напоминал нашкодившего мальчишку, который, преисполнившись угрызениями совести, идет к родителям сознаться в своем проступке. Священник кивнул ему с понимающим взглядом, и тот осмелился подняться со скамьи.

– Отец, меня мучает совесть, – осторожно заикаясь, промолвил он, – Вальтер, мой друг Вальтер…

Он зашелся в рыданиях.

– Ничего, сын мой, не вини себя, – назидательно начал священник, – пути господни неисповедимы, и так должно было случиться.

– Но я мог! – Прорвалось сквозь рыдания.

– Когда познаешь дьявола, он познает тебя. Ты не в силах мешать великой божьей руке, – буднично ответил священник и покачал перед его лицом Библией.

Уильям глубоко вдохнул и доверчиво кивнул головой.