Йёрген Теодорсон – Зверь в Ниене (страница 7)

– Как не условились? Условились! – возмутился голландец.

– И на какую цену?

– Твоё какое дело!

– А вот он говорит, что нет.

– Не суйся в мои дела! – Пим де Вриес топнул ногой, из-под туфли взлетела пыль. – Я тебе говорю, и это моё последнее слово!

– Серьёзное заявление, – благодушно заверил его Малисон и развернулся к москвичам: – Я вам как на духу скажу, можете сами проверить в ратуше. На таможне с морского фунта воску с капитана возьмут пошлины вывозной один риксдалер и тридцать восемь эре по установленному закону. Это одна пятидесятая от условной стоимости воска. В корабельном фунте четыреста русских фунтов. То есть за наш фунт получается отпускная цена двадцать один эре и двадцать четыре пеннинга. Вот и считайте, во сколько раз на вас этот чёрт наживётся.

– Вон как. А я ввозную пошлину платил двадцать пять и четырнадцать за морской фунт, – в серых глазах Якимова напряжённо билась мысль – считал.

Большой палец елозил по суставам. Начиная с мизинца – один, заканчивая нижней подушечкой указательного пальца – дюжина. На том большой палец левой упирался в первую подушечку левого мизинца – одна дюжина, а правый начинал отсчёт заново. Малисон слагал, делил и множил более в уме, но мог объяснить на пальцах любой расклад цен, если кто-то не понимал устный счёт или не верил на слово.

Ввозная пошлина по суше составляла одну сотую условной цены груза. Малисон не стал мешать Якимову – пусть упражняется.

– Торгуйтесь с де Вриесом, если хотите, – рассудил он. – А хотите, я возьму всё или часть.

Его добродушие примирило московитов, только Зыгин опять остался недоволен.

– Ты здесь главный толмач? – заступил дорогу Тимошка, когда купец собрался уходить. – Прочно стоишь при немцах?

– Вот так, – молвил купец, поднося к его носу крепко сжатый кулак.

У Малисона были мясистые руки с веснушками, поросшие рыжими волосами. Кулак получился большим и тяжёлым.

– Вдовец?

– Нет.

– Эвона-а, – протянул тот, не спуская глаз с кольца на левой руке. – Перебежал, значит.

– Забор между нашими Церквами не до неба, – мягко сказал Малисон. – Латыши в православие перекрещиваются, когда на Русь приходят, а если сюда пришёл поселиться, будь вежлив, прими местный закон. Чай, здесь живут не латиняне, а шведские люди веры евангелической – народец вроде нашего, я их в Архангельске повидал.

Тимошка сплюнул ему под ноги и отступил.

Из весового амбара Малисон вышел как из бани.

После умиротворения москвичей сам бог велел поправить силы.

Кабак к полудню гудел как улей. За ближайшим столом сидел добрый друг, Клаус Хайнц из магистрата, знаток всех секретов Ниена, хлебал вчерашние щи и довольствовался пивом – выскочил из ратуши на обед. Малисон подсел к нему, велел подать жареной рыбы для себя и по чарке тминной водки – кюммеля им обоим. Дружбу с главой всех писарей водить было полезнее, чем даже с бургомистром, а Хайнц жил неподалёку и питал к радушному купцу самое благое расположение. Как и Малисон, Клаус был среди шведов и мекленбургских немцев малость чужеват, и держался вместе с юстиц-бургомистром обособленно от бюргеров из германских северных земель.

– Как идёт торговля? – вежливо приветствовал Хайнц.

– Вашими молитвами, – купец сразу перешёл к делу. – У меня есть отличное вино. Больше ни у кого такого нет и не будет, по крайней мере, до следующей навигации. Я взял всё у шкипера с «Лоры». Скажи своим в магистрате, что есть кларет, хорош под мясо и вообще дивно вкусен. Пусть берут у Малисона, а тебе полмарки с каждой бутылки. По рукам?

– Бургомистров это заинтересует, – прикинул Хайнц.

Выпили за сделку. Малисон залил кюммель пивом и хриплым голосом спросил:

– Что слышно про убийство?

– Ищем, – пожал плечами Хайнц.

– Есть подвижки?

– Пока очерчиваем круг причастных к перевозу по реке. Я убедился только, что паромщик здесь ни при чём.

– Мореходы? – сразу же предположил купец.

– На них подумали первым делом, но доказательств нет. Ты поспрашивай, может быть, кто и видел, как в порту спускают на воду ялик и гребут куда-то в ночи. Поговори с лодочниками, они тебе доверяют.

– Поспрашиваю, – заверил купец. – Буду сегодня в Спасском, расспрошу и там. Я тебе так скажу, на реке всегда кто-то есть. То рыбаки на вечерней зорьке ловят или на утренней, то моряки в Спасское сорвутся, потому что в «Бухте радости» они всё повидали, а в «Медном эре» не отпускают больше в долг. То постоялые солдаты отчалят по тем же делам, в особенности, если у питухов найдётся родня за Невой. Народец шастает, – подтвердил купец, который с другими бюргерами ходил охранять улицы Ниена. – Ты ночную стражу опросил?

Своими руками

– Герр Михель, герр Николас, – строго сказал Клаус Хайнц. – Должен напомнить вам, что если вас вызовут на суд, то вы будете приведены к присяге на четырёх Евангелиях. Постарайтесь очень хорошо вспомнить все события минувшей ночи сейчас, чтобы не пришлось изменять показания потом, даже из самых лучших побуждений. Очищение сведений от шелухи задержит в Ниене королевского судью на время установления истины при содействии палача, а это время покажется вам мучительно долгим. И хотя допросы под пыткой не бросят тень на ваше честное имя, лечиться вы будете за свой счёт и, вероятно, какое-то время не сможете работать в полную силу.

Последнее разъяснение заставило мастеровых крепко почесать головы. Угроза замедлить работу и потратиться на услуги лекаря напугала их и смутила.

В Ингерманландии письмоводитель Хайнц постоянно чувствовал нехватку государственной власти. Это в славной Франконии, в большом богатом городе Нюрнберге, на освящённой веками судопроизводства Ратушной площади заседал трибунал, добивался правдивости заплечных дел мастер со специально обученными подмастерьями, в застенках ждали судного дня злодеи, а на своём месте стояла изобретательно сконструированная виселица, способная при необходимости принять на себя череду приговорённых.

Добрый, крепкий Нюрнберг, источник законов и законности!

Что в сравнении с ним шведская провинция на отобранной у русских земле, где издавна вершили суд волки да медведи?

Из Ниена даже ссыльные финны и датчане-хаппсманы не бегали, потому что бежать было некуда. Здесь не было ни палача, ни особой виселицы, ни тюрьмы, а редких злодеев содержали в крепости до прибытия из Кексгольма выездного суда, от имени короля исполнявшего закон. Это в Нюрнберге письмоводитель присутствовал бы в тюрьме на допросе исключительно для записи показаний, а не вёл бы дознание сам и в ратуше. В этом же пустынном краю всё происходило совсем иначе. Расследовать как получится, схватить кого придётся и осудить как попало – это было типично по-шведски. И если в Стокгольме значительные усилия привлечённых к административной работе германских служащих поддерживали видимость крепкого порядка, то в восточной провинции королевства, куда никто не хотел ехать, устои государства скрепляло самоуправление.

«Ингрия – родина нашего страха», – теперь Клаус Хайнц вспоминал о палачах и судьях Нюрнберга с лёгкой нежностью.

Он вздохнул и приступил к дознанию.

– Сторожа сознались и покаялись, – сообщил он купцу. – Ночью лил дождь, и они сидели у Михеля дома.

Усадьба Бъёркенхольм

Из «Медного эре» Малисон завернул в лавку осведомиться, напродавал ли чего в его отсутствие бобыль. Яакко доложил, что день выдался удачный, торговля идёт бойко, что заглядывали москвичи, но ничего не предлагали и не купили, но заходили новгородцы и очень интересовались вином.

– Продавай, – распорядился Малисон. – За бутылку рядись по рубль тридцать, двенадцать рублей за дюжину, говори, что это вовсе без наценки, себе в убыток, и что хозяин торговаться не велел. Если захотят взять от десяти ящиков и больше, пусть дождутся меня.

– А ты куда?

– На Койвосаари. Ящик возьму с собой.

Малисон кликнул мальчишку, что случился рядом. Олли, сын купца Ильмарина Тапио из Нюслота, подрядился за пеннинг дотащить груз. Малисон взвалил ему ящик на горб, мальчишка понёс. Бежал шибко, обгоняя купца. Поставил у калитки. Сунул монетку за щеку и помчался на рынок, раскидывая грязь босыми пятками. Малисон взялся за верёвочные ручки и, толкая пузом, внёс ящик на крыльцо. Утвердил его в сенях и, отдуваясь, прошёл в избу.

Сату сидела за прялкой – молчаливая, строгая, как будто важнее занятия для неё не было. Айна деревянной лопатой совала в печь хлеба.

– Аннелиса пошла своих навестить, придёт, может, завтра, – сказала она.

– Я сейчас отъеду, – известил её Малисон, скидывая кафтан. – На Койвосаари к Тронстейну, потом в шанец. Вернусь, как Бог даст. Яакко лавку закроет. Вечером у нас гости будут. Купец Якимов из Москвы. Сготовь людей встретить.

В рубахе он спустился к хлеву. Вывел лошадку Муху, которую держал больше ради навоза, чем ездить на ней. Муха почуяла прогулку – ведь недаром её оставили в деннике вместо того, чтобы отправить пастись на выгоне с коровами. Заржала, вскидывая голову. Малисон взял скребницу, стал вычёсывать шёрсть.

– Ух, заждалась-заждалась, – ласково приговаривал он, соскребая грязь и очёски; длинные конские шерстинки с Мухи слезали почему-то почти сплошь седоватые. – А вот я тебя сейчас вычищу, и поедем мы с тобой через реки широкие по всяким разным островам, через лес, да на боярский двор.