Йёрген Теодорсон – Зверь в Ниене (страница 6)

Захлопнул дощечку, сунул под мышку. Позвали матроса. Он вошёл и рот разинул.

Одно слово – англичанин!

Пушнину уместили в два мешка. Матрос взял один в одну руку, другой в другую и так вынес в телегу.

Забрались сами. Петрович повёз. Соседи были все на рынке, но бабы их смотрели, кто приехал, с чем уехал. Малисон навета не боялся, ибо не нарушал городской запрет. Он всегда мог сказать, что обсуждал с капитаном цену. Вести дома переговоры не возбранялось. Пушнину всё равно придётся доставить в магазин, где она дополнит покупку кож и воска. Если от лавки уедет нагруженная телега и потом туда же привезёт ящики с вином, сделка будет совершена по всем правилам.

И оба были рады, что впарили противной стороне залежавшийся товар.

Ты и я

– Ты не перегнул с ними, Калле? – Когда никого рядом не было, старший письмоводитель и юстиц-бургомистр вели себя по-приятельски. Слишком много сотворено в Нюрнберге, слишком много знали друг о друге, и теперь обоим нечего было скрывать.

– Сёдерблум бесполезен. Он будет только мешаться. – Бургомистр наморщил лоб, толстые складки легли буграми, У него было мясистое лицо, длинный широкий нос мясника и узкие губы бесчувственного человека. – Я не стану его тормошить, пусть занимается делами города. Там, где не надо принимать серьёзных решений, он чувствует себя как рыба в воде. От расследования случая с дочерью шорника Сёдерблум отмахнётся. Ты, Клаус, будешь возиться в грязи. Чувствую, нам всем оно принесёт несчастье. Это не простое убийство.

– А ты? – вскинул глаза Хайнц.

– И я, – Грюббе покивал. – Конечно же, я. Но на тебя я возлагаю большие надежды. Многие, слишком многие будут разговаривать с тобой, а не со мной. Поспрашивай ремесленников. Они тебя не любят, но им ты кажешься безобидным, а меня не любят и боятся. Пастора они любят, он их понимает, но его преподобие не может рассказать нам, что говорят ему на исповеди. Фогта любят, но не уважают, поэтому не будут с ним откровенны. Да он и не способен задавать правильные вопросы. Ленсман Штумпф – вот кто умеет копать, этим он и займётся у себя за рекой. А ты поговори с соседями Тилля Хооде: с кем они видели Уту позавчера, с кем она дружила, кто заходил к ним в последние дни, не было ли у шорника трений с крестьянами или моряками?

– Думаю, Тилль тут ни при чём. Он смирный.

– Ута?

– Йомфру последний год искала приключений. Я бы рассматривал в первую очередь вину гостей. Матросы могли незаметно увезти её на лодке.

– Зачем им увозить её за реку и тащить в лес? Это очень далеко и неудобно.

– Чтобы надругаться там по очереди. В безлюдье распутство часто обращается в грех, не ведающий христианских границ.

– Ночью, в грозу? – усмехнулся Грюббе.

– Темнота – мать греха. Не на пришвартованном же корабле им бесчинствовать?

– Зачем её надо было убивать?

– Судя по обилию крови на ногах, Уту взяли силой. Моряки точно не хотели, чтобы йомфру рассказала об их выходке. Я бы не захотел.

– Может, ты и убил?

– Хозяева видели, что я спал этой ночью на своём сундуке, – деловито возразил Клаус Хайнц и ласково улыбнулся: – А кто видел тебя?

– У меня есть два свидетеля, – серьёзно ответил бургомистр юстиции. – Оружейный мастер Вигстрём и серебряных дел мастер Оскар Пиль. Мы сидели у Вигстрёма всю ночь, с его домочадцами и прислугой.

– Никто не спал?

– Мы – нет, и им не пришлось, – углы рта Грюббе растянулись в жесткосердную гримасу. – Вполглаза, разве что. Мы играли в кости, а потом стали просто надираться и болтать. Служанку гоняли в погреб за рассолом, потом за капустой. Меня хорошо запомнили.

– С них и начну опрос, – Клаус Хайнц поднялся, собрал бумаги, взял от стола трость и, опираясь на неё, вышел.

У городских весов

Двадцать ящиков забили магазин до отказа, так что пришлось ставить их в лавке возле двери, оставив узкий проход. Малисон сбыл все кожи, юфть, сафьян и замшу, покрыв две трети своих затрат, а на остальное выписал вексель. Капитан Парсонс дал ему расписку в получении платы за вино, так что было, что показать в ратуше. Оставалось добыть недостающие средства. Купец не потратил на эту сделку ни одной своей монеты и теперь уже твёрдо вознамерился не расставаться с серебром во что бы то ни стало. Он задумал взять долю деньгами и расплатиться с Парсонсом товарами. Зачем капитану деньги? Шкипер прибыл торговать, вот и пускай везёт на родину товар себе в прибыток.

Торговая горячка обуяла его, как случается с купцами, которых потом находят в канаве с разбитой головой.

Спровадив шкипера, Малисон хотел было зайти домой, чтобы сменить наряд на более подобающий для верховой езды и общения с людьми, приближенными к знати, как в лавку вбежал младший сын важника Петер.

– Герр Малисон, идём скорей, отец зовёт! – выпалил он, задыхаясь.

– Что случилось?

– Московиты случились!

Весовой амбар-мерница располагался у портовых складов, чтобы сподручнее было таскать крупные партии товара и грузить их с корабля на корабль. От рынка было не видать, что там творилось.

Быстрым шагом Малисон пересёк рынок и Якорную улицу, отделяющую порт от торговой стороны. На площади возле мерницы стояли гружёные хлебными кулями возы и толпились у ворот мужики с пыльными спинами возничих, в шляпах с высоким верхом-пеньком.

Пшеница была зашита в девятипудовые мешки, отмерена ещё в Москве и перевешиванию не подлежала. В Ниене её должны были сгрузить на королевский хлебный склад, откуда продадут с наценкой всем желающим или увезут в метрополию. И хотя английские купцы хитростями и прямым неисполнением закона перебивали хлебную торговлю в Москве, Холмогорах и Архангельске разным голландцам и прочим немцам, Ниен как складочное место для торговли с Русью начинал перетягивать одеяло на себя.

На шведской земле англичанам не кланялись.

Значит, дело было не в хлебе.

Малисон протиснулся в весовую. Под высокой крышей гулко звучали голоса. Возле входа были сложены круги воска. Посередине амбара к толстенной балке были подвешены кованое коромысло с чашами на цепях, напротив, у стены стояла будка важни, в которой хранились меры и гири. Около весов собрались спорщики – городской весовщик Хенрикссон, старший его сын Олаф и голландец Пим де Вриес, которого Мали-сон ни во что не ставил. Тут же теснились пятеро москвичей, из которых купец сразу узнал Якимова и с неудовольствием – дикого Тимошку Зыгина. Однако же Малисон должен был разнять спорящих и отважно встал перед весами между бюргерами и московитами.

– Чего не поделили, добрые люди? – миролюбиво обратился он к москвичам, дабы унять их, а потом по-шведски обратился к весовщику: – Сейчас их успокою. Чем они недовольны?

Хенрикссон пустился в объяснения. На челе Ивана Якимова проступило облегчение, только Тимошка Зыгин сверкнул на купца бешеными глазами.

«Привяжется же, чёрт, – подумал Малисон. – Ох, не к добру…».

Выяснилось, что москвичи привезли не только хлеб, но и воск, из-за которого разгорелся сыр-бор. Они приволокли свою фунтовую гирю и, в разгар взвешивания, выставили её для сравнения. Шведская гиря малость перетянула. Москвичи возмутились и потребовали учесть разницу или заново всё перевесить.

– Наша надёжная, вона клеймы! – гомонили москвичи как грачи, ворочая гирю и указывая на поверочный оттиск. – А немецкой – веры нету!

– Это у меня надёжная, она опечатана печатью в Стокгольме! – не знающий русского языка Хенрикссон отлично понял без перевода и повернул свою гирю, указывая на клеймо, – видимо, проделывал это сегодня не в первый раз. – Можем принести гирю в ратушу и там сравнить с образцом.

– Что ты мне втюхиваешь, немчура драная? – вскипел Тимошка, который тоже понимал шведа без толмача, своими чувствами. – Я тебя наизнанку выверну и в яму выкину!..

– Начинай прямо сейчас, – хладнокровно ответил Хенрикссон, привычный к любым выходкам за годы службы ниенским весовщиком. – Я пока пошлю за фогтом.

«Только этого здесь не хватало!» – Малисон хотел избежать вмешательства властей, потому что вслед за кронофогтом явятся солдаты из крепости, и дело легко может дойти до насилия. Он не желал доводить до беды своих и в то же время хотел поддержать славу надёжного разводящего.

– Погоди-ка, – унял он весовщика и оборотился к Якимову. – Чего вы сюда воск принесли? Отдали бы мне, у меня бы и взвесили. Я вам цену дам хорошую, чай, свои люди.

– Да вот, не сообразил, Егор Васильевич, – молвил московский старшина. – Прибыли к немцу, так и торгуем с немцем, а ты же по всему наш, русский. Вот у меня в голове и не сошлось.

– Это не беда, – сказал Малисон. – Ты ему собрался воск продать?

– Ты чего лезешь? – Пим де Вриес почуял, что его сделка вот-вот накроется, потому что русские сейчас договорятся. – Ты пришёл, и здесь самый главный?

– У нас свободный рынок, – осадил его Малисон. – Кто кому хочет, тому и продаёт, верно, Иван?

Последнюю фразу он повторил по-русски, и Якимов сразу закивал – дескать, товар его, а значит, решает он.

Пим де Вирс покраснел, словно собирался вскипеть, а Малисон спросил москвичей:

– Сколько он предлагает за фунт воска?

– Мы ещё не договорились, – усмехнулся Якимов. – Я хотел десять эре, он начал с шести, но поднял до семи и тридцати двух пенязей.

– Значит, торг не окончен? – у Малисона от сердца отлегло. – Вы же не условились? – сказал он по-шведски, повернувшись к де Вриесу.