Юрий Злобин – Пешка тени (страница 6)

И за этим – она. Тоненькая, как паутинка, ниточка. Ее боль была тихой и бесконечной, как падение пера в глубокий колодец. Антея.

Ее жизнь была той самой щелью в двери. Ключом, который не ломает, а просит позволения.

Я сконцентрировался на этой нити, на этом тихом, угасающем биении. Я не стал ее утешать – я стал ее отражать. Я позволил собственной пустоте, тому холодному голоду, что глодал меня изнутри, зазвучать в унисон с ее угасанием. Я не притворялся спасителем. Я был таким же, как она – изгоем, запертым в собственной гниющей оболочке, жаждущим тишины.

Дверь вздохнула.

Корни с тихим, слизистым шепотом поползли в стороны, образуя проход, обжигающе влажный и тесный. Он пах не землей, а болью. Разложившейся надеждой.

Я проскользнул внутрь.

Комната была маленькой, круглой, как кокон. Воздух густой, сладковатый и тяжелый – дышалось так, словно легкие наполнялись не воздухом, настоем на умирающих цветах. В центре, на пьедестале из переплетенных корней, пульсировало Сердце Древа. Оно было похоже на окаменевшее сердце какого-то гигантского зверя, пронизанное прожилками холодного, изумрудного света. Билось медленно, лениво, и с каждым ударом свет гас, чтобы через мгновение вспыхнуть вновь.

А у его основания, в кресле, сплетенном из живых, темных ветвей, сидела она.

Антея.

Кожа – пергамент, натянутый на хрупкие кости. Глаза закрыты. Длинные, почти белые волосы сливались с древесными волокнами, что оплетали ее руки, ноги, шею, тонкими, почти невесомыми усиками, вплетаясь в нее и питаясь ее угасанием. Она не дышала. Она просто была. Сосуд. Горючее.

Воздух звенел от ее боли. Пронзительно, как стекло по зубам. Слушать это было хуже, чем двигать ржавой пилой по кости.

«Возьми его, и она умрет», – прошептал во мне голос, холодный и четкий, голос выживания. Голос Ворона. – «Она и так почти мертва. Ты лишь ускоришь неизбежное. Сделаешь милость».

Я сделал шаг к пьедесталу. Пол под ногами был мягким, живым.

«Силуан не говорил о ней. Ему нужен артефакт. Только артефакт. Она – побочный эффект, статистика».

Еще шаг. Зеленая пульсация Сердца отбрасывала на стены прыгающие тени. Они изгибались, как когти.

«Ты чего ждал? Нежности? Благословения? Ты – вор. Твоя добыча ждет. Бери и уходи».

Я протянул руку к холодному, вибрирующему камню. Пальцы уже почти коснулись шершавой поверхности…

И она открыла глаза.

Они были нечеловечески зелеными, точно такими же, как свет Сердца. В них не было страха. Не было вопроса. Только глубокая, бездонная усталость и тихое, безмолвное понимание. Она не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня. В бесконечность, в которую уже почти шагнула.

Ее губы дрогнули. Шепот был тише шелеста листьев, но я его услышал. Не ушами. Костями.

«…отпусти…»

Это был не крик о пощаде. Это была просьба. Мольба того, кто устал держаться.

«Сделай милость, – подсказал холодный голос выживания. Она уже мертва. Ты лишь включишь свет в пустой комнате.»

Моя рука сама потянулась к Сердцу. Взять его – было бы просто. Правильно. По-воровски чисто.

Но я не мог.

Не потому что жалко. Из жалости здесь никто ничего не делает. Жалость – для сытых и теплых.

Я смотрел на нее, вплетенную в дерево, и видел не несчастную девушку. Я видел клетку. Такую же, как моя. Ее приковал сюда отец, пытавшийся обмануть смерть. Меня – мой голод и ярость. Разные цепи, но один замок. Система. Та самая, что считает нас расходным материалом, пешками в своей вечной игре.

И моя ярость, та самая, что глодала меня изнутри, внезапно нашла новый выход. Не украсть. Не играть по их правилам. Сломать.

Убить ее – значит признать их право распоряжаться ее жизнью. Выполнить их план. Стать последним винтиком в их механизме.

А вот освободить… Это уже не воровство. Это – диверсия. Это значит ограбить их всех разом. У Замогильного – украсть дочь-символ. У лесовиков – украсть Бога. У Силуана – украсть чистоту его хитрого плана. Это не благодеяние. Это – акт вандализма против всей их прогнившей системы.

Самый циничный и личный в моей жизни.

И от этой мысли что-то едко и сладко зажглось внутри. Не благородство. Злорадство. Да, именно. «Нате вам, ублюдки. Ваш план «Б? Сломан!».

Но я слышал не только слова. Я слышал ту самую нить, что провела меня сюда…

Моя рука дрогнула и сжалась в кулак. Я отвел взгляд от ее бездонных глаз и снова посмотрел на Сердце. Не как на артефакт. Не как на добычу. Как на замок. Замок на ее клетке.

Мне был нужен не камень. Мне была нужна связь.

Я схватился не за Сердце. Я вцепился пальцами в тонкие, почти невесомые древесные усики, что связывали его с девушкой. Они были живыми, они были частью чары.

И я позволил всему голоду, всей своей боли, всей той тьме, что я годами копил в себе, хлынуть наружу. Не для того, чтобы забрать. Чтобы разорвать.

Комната взревела.

Свет Сердца Древа вспыхнул ослепительно-ярко, бело-зеленым, обжигающим взрывом. Антея вскрикнула – коротко, хрипло, впервые за долгие годы издав звук, полный настоящей, живой муки. Корни взметнулись, как бичи, хлеща по стенам, по мне, по воздуху. Глухой гул наполнил голову, сдавил виски.

Я не отпускал. Я впивался в эту связь, рвал ее, впиваясь в память дерева, в боль земли, в отчаяние отца, в тихий ужас дочери. Я вбирал это все в себя, эту гремучую смесь, чувствуя, как трещат швы моей собственной души.

С хрустом, который отдался во всем теле, усики лопнули.

Свет погас. Полностью. Абсолютно. На одно слепящее мгновение воцарилась тишина.

Потом слабый, прерывистый вздох.

Я открыл глаза. Сердце Древа лежало у моих ног – темный, безжизненный кусок окаменевшего дерева. Теперь просто артефакт. Просто добыча.

В кресле Антея медленно, как будто скрипуче, выдохнула последнюю каплю воздуха из своих легких. И замерла. На ее лице не было муки. Только облегчение. Пустота. Мир.

Стена из корней агонизировала. Дерево сжалось в последнем, судорожном спазме умирающей магии – и щель захлопнулась, наглухо, с тихим стоном трущейся древесины. Отрезав меня от мира. Заперев в склепе с моим «актом вандализма» и его прямым результатом.

Где-то внизу, в особняке, поднялась тревога. Приглушенный крик. Глухой топот сапог по мрамору.

Они уже знали.

Я наклонился, поднял Сердце. Оно было холодным и мертвым. И очень тяжелым.

Охота завершилась. Начиналось бегство.

ГЛАВА 10. ПОБЕГ ПО ПРАВИЛАМ ВОЙНЫ

Тяжёлое, безжизненное Сердце Древа в котомке било меня по спине с каждым шагом, словно пытаясь вырваться обратно. Оно было моей добычей. Моим проклятием. И теперь – моей самой большой проблемой.

Я замер у двери, прислушиваясь. Замок щёлкнул, но не с той стороны. Снаружи.

Щелчок. Скрип.

Дверь из сплетённых корней, ещё секунду назад бывшая непробиваемой стеной, с тихим стоном подалась. Её магия умерла вместе с девушкой, оставив после себя лишь судорожный спазм агонии.

На пороге стоял он. Брат Замогильного. Его лицо, обычно холодное и надменное, было серым от предчувствия. Его взгляд скользнул по мне, по пустой нише, где пульсировало Сердце, и упал на кресло. На хрупкую, бездыханную фигуру его дочери.

Тишина.

Она длилась всего одно сердцебиение. Ровно столько, чтобы его мозг осознал то, что видели его глаза.

И потом всё оборвалось.

Его крик не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, полный такой вселенской, невыносимой боли и ярости, что воздух в комнате задрожал. Он не смотрел на меня. Он смотрел на неё. А потом его взгляд, остекленевший от горя, поднялся на меня.

– Убейте его, – его голос был хриплым шёпотом, но он нёсся по коридорам, как удар хлыста. – РАЗОРВИТЕ ЕГО НА КУСКИ!

Это был сигнал. Из-за его спины в дверь хлынули стражи. И не только они. Из теней за спинами стражников выползли другие фигуры. Высокие, сухопарые, одетые в сплетённую из коры и кожи броню. Лесовики. Их лица были разукрашены охрой в узоры сучьев и спящих глаз. Их глаза – те самые глаза – пылали холодной древней ненавистью. Для них я был не просто вором. Я был осквернителем. Тем, кто похитил их бога.

«Прекрасно. Просто замечательно. Опять. Из тихого воришки я окончательно превращаюсь в уличного головореза. Может, мне сразу начать ломать двери плечом и орать боевой клич?» – ярость пульсировала в висках, холодная и острая. Но под ней – леденящая ясность. Выбора не было.

Первый стражник, воодушевлённый яростью хозяина, ринулся на меня с мечом. Я не стал ждать. Дубинка. Моя верная, простая, не магическая дубинка со свистом рассекла воздух и нашла его висок. Он рухнул, словно мешок с костями, преградив путь другим.

Это было всё, что мне было нужно. Мгновение задержки.