Юрий Злобин – Пешка тени (страница 5)
Он сделал паузу, дав мне прочувствовать вес этих слов. Не угрозу апокалипсиса, а личное оскорбление.
– Мне плевать, – соврал я.
– Врешь, – Силуан покачал головой. – Ты зол. Унижен. Ты хочешь доказать им, и прежде всего себе, что ты не пешка. Что ты лучший в этом проклятом городе.
Он попал в цель. Точнее некуда.
– Ко всему прочему, – он продолжил, смягчив голос, – я знаю, что тебя гложет. Знаю, почему ты слышишь шепот камней. Сделаешь это – получишь ответы. Не все. Но первые.
Тишина повисла между нами, густая и тягучая. Он играл на самой старой, самой глубокой ноте.
– Половина от того, что дадут у Слепого, – выдавил я. – И ответы. После.
– После, – согласился он.
Я поднялся, поставил кружку ровно, аккуратно. Боль в боку притупилась, ее вытеснила знакомая жажда. Охоты. И мести.
– Ладно. Я сделаю это.
Я вышел из «Гнилого Якоря», не оглядываясь. В голове уже строился план. Особняк. Охрана. Подступы. «Сердце Древа».
А еще… еще там был тот самый опал. Лежал на бархате, словно ни в чем не бывало. Безделушка. Причина всего этого ада.
Рациональная часть мозга, вышколенная годами выживания, тут же подняла бунт. Оставь. Бери главное и уходи. Риск без смысла. Глупость.
Но под спудом логики копошилось другое. Не бравада. Не желание доказать. Тот самый глухой, старый голод, который Силуан тронул своим ядовитым обещанием ответов. Голод, который требовал свою цену здесь и сейчас. Не потом, не когда-то.
Этот камень был началом и концом всей этой истории. Моим личным провалом. Забрав его, я не просто крал безделушку – я замыкал круг. Сводил счёт. Это был мой трофей. Плата за пережитый ад.
А ещё… ещё старик Кошерд, мой скупщик, всегда интересовался такими диковинками. Говорил, что у них странная история. И старик знает о странностях больше, чем показывает. Возможно, цена за этот камень окажется куда выше, чем просто монеты. Возможно, он купит мне немного тех самых ответов, что пообещал Силуан.
Сперва – артефакт для старика. Затем… быстрый заход. Не потому что могу. Потому что должен. Потому что это – единственная вещь в этом особняке, которая по-настоящему моя.
Настоящий профессионал так не поступает. Но я уже давно не просто профессионал. Я был голоден.
А голод – лучший повар для приготовления оправданий. И самый веский довод против здравого смысла.
Это будет не просто работа. Это будет закрытие счёта.
ГЛАВА 8. ПРОТОКОЛ ПРОНИКНОВЕНИЯ
Перебежки от «Гнилого Якоря» до фешенебельного квартала были адским марафоном по леденящим кровь крышам. Каждый прыжок через проулок, каждый скользящий шаг по мокрой черепице отдавался в боку тупой, навязчивой болью – старая подружка-алебарда напоминала о себе. Я глушил её чётким, как часовой механизм, мысленным повторением плана: факел, сигнал, повар, дверь… План был прост. А значит, обязательно пойдёт наперекосяк.
На мгновение прижавшись к трубе, я нащупал колчан. Под пальцами угадывались жалкие остатки былого арсенала: пара стрел, выживших после того проклятого особняка. Но одна из них – с толстостенной стеклянной капсулой – была именно тем, что нужно. Хватит одной капли, чтобы утопить солнце в стакане. Хватит и этой одной стрелы, чтобы утопить факел.
Тьма в переулке была густой, как деготь. Я прицелился, ощущая гладкую шелковую нить тетивы. Водяная стрела – тихий шелест, хруст стекла, и факел у ворот захлебнулся, плюнув в лицо ночи клубами шипящего пара. Сигнал подан. Теперь – ждать.
Из щели в стене, там, где камень притворялся монолитом, послышался скрежет железа. Калитка отъехала, выплюнув в ночь прямоугольник тусклого света и волну запахов: пережаренного лука, жира и едкого, животного страха.
– Быстро! Пока старший ключник не вернулся с обхода!..
Голос захлебнулся, увидев меня. Не лорда Замогильного, не его доверенного слугу – тень в потертом плаще. Повар. Толстый, запыхавшийся, с глазами, полными такого ужаса, что его можно было резать ножом.
Я шагнул вперёд, движением резким и чуть скованным – старая травма, полученная в схватке с охранником Замогильного, тут же отозвалась колющей болью в ребре. Глубокий вдох дался с трудом, но я подавил его, вдавил повара в сырую стену подвала уже не силой – одним холодом взгляда
– Тихо. – Одно слово, обездвижившее его вернее кандалов. – Ты увидел сквозняк. Понял?
Он закивал, заморгав часто-часто. Я отпустил его, и он отшатнулся, судорожно вытирая фартуком лицо. Я скользнул внутрь, оставив его трястись в его страхе. Дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком.
Воздух внизу был спертым и тяжелым. Пахло землей, моющими средствами и затхлостью – запах служб, которые должны быть невидимыми. Я замер, давая глазам привыкнуть к полумраку, кожаными подушечками пальцев читая шероховатость камня на стене. Тишина. Выждать. Послушать. Сердце отбивало дробь. Ровно, мерно. Стук голодного зверя в клетке грудной.
Я двинулся наверх. В жилые этажи.
Дом обнял меня новыми запахами. Вощеное дерево. Пыль на портретах предков. Кисловатый аромат дорогого портвейна. Деньги. Они всегда так пахнут – стараясь скрыть свою вонь под слоями мишуры. Фальшивый аромат. Я знал запах настоящих денег – пот, кровь и страх.
Я стал призраком. Тенью.
Мои глаза, привыкшие к нищете Нижнего Яруса, с презрением цеплялись за безвкусицу: позолоту на рамах, кричащий бархат, самодовольные рожи бюстов. Пальцы сами потянулись к дурацкой табакерке. Привычка. Я отдернул руку, будто обжегся. Память о слепящей вспышке «Слезы Феникса» и яростном рыке Замогильного была свежа. Нет. Не сегодня. Сегодня я не вор. Сегодня я – что-то другое.
Лестница на второй этаж скрипнула под ногой, и я замер, вжавшись в стену. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, послышались приглушенные голоса служанок. Я не слышал слов, только интонацию – испуганную, поспешную. «…зеленые… опять здесь… в Западном крыле…» Лесовики. Значит, Силуан не соврал.
Планов этого особняка у меня не было, но все дома здешней пресыщенной аристократии строились по одному шаблону: показная роскошь на виду и все настоящие секреты – подальше от посторонних глаз. Кабинет хозяина нашелся легко – самая большая дверь на втором этаже, щедро украшенная дубом и позолотой, с накладными замками. Я прикоснулся к холодной латуни ручки. Механизм щелкнул с почти неслышным звуком – детская забава после решеток Кремнепада.
Комната встретила меня запахом дорогой кожи, сухой бумаги и… одиночества. Большой, пустой кабинет. Лунный свет падал из высокого окна, выхватывая из мрака массивный стол.
И на нем. Опал.
Он лежал среди разбросанных бумаг, как ни в чем не бывало. Холодный, остекленевший взгляд, смотрящий в потолок. Безделушка. Стекляшка. Из-за которой меня чуть не перемололи в жерновах городской стражи.
Я подошел, взял его. Гладкий, холодный, бесполезный камешек. В груди что-то едко сжалось – не триумф, не месть. Горькая, ядовитая насмешка. Вот оно, сокровище, ради которого я чуть не сложил голову.
Я сжал кулак, ощущая, как острый край впивается в кожу. Счет был закрыт. Кровью и потом, но закрыт. Дело о позорном провале было завершено. Пора было уходить из комнаты.
Но я не ушел. Потому что почувствовал другое.
Не звук. Не запах. Другое. Сначала – едва уловимая вибрация в костях, словно где-то глубоко под домом проехал тяжелый воз. Потом – тихий, настойчивый зов. Не в ушах. В крови. Тоскливый, пульсирующий, полный боли. Он исходил от стены за портретом самого хозяина – упитанного мужчины с лицом, на котором застыла вечная гримаса самодовольства.
Я отодвинул тяжелую раму. За ней была не стена. За ней была… стена из сплетенных корней и темного дерева, грубая, живая, дышащая. Воздух вокруг нее гудел, пахнул хвоей, прелью и чем-то металлическим – страхом и болью.
Я прикоснулся к шершавой поверхности. И ко мне хлынуло воспоминание этой стены.
Я отдернул руку, как от огня. Сердце Древа было здесь. За этой дверью.
Мой внутренний взор привычно пробежался по арсеналу. Огненная стрела? Сожжет эту скорбную плоть дотла, поднимет на ноги весь квартал. Водяная? Усмирит ненадолго, но это как плевать на лесной пожар. «Слеза Феникса» – слишком громко, слишком грубо, на крайний случай.
Этот вызов требовал не грубой силы. Точности. Изящества. Умения слышать тишину и боль.
Я замер у двери, слушая её зов. Он был полон боли. И обещания ответов.
Охота продолжалась.
ГЛАВА 9. ПРОНИКНОВЕНИЕ
Боль. Она всегда была моим самым верным компасом. Не та, что причиняли мне – к той я давно привык. Та, что я слышал. Чужая. Она говорила на языке куда более честном, чем слова. И сейчас эта дверь из сплетенных страданий кричала на самом своем дне тихим, прерывистым стоном – тем самым, что выдает сломанный замок, треснувшую душу.
Грубая сила здесь была бы молитвой Молотоборцев – глупой и прямолинейной. Это был узор, ковер, сплетенный из нитей агонии. И чтобы его распустить, нужно было найти кончик. Самую слабую нить.
Я снова прижал ладонь к шершавой поверхности. Снова – удар топора, обжигающий холод смерти, вопль земли. Я впустил его в себя, позволил этой древней боли пройти насквозь, как игле. За ней – другая. Более свежая, острее. Отчаянный шепот мужчины… брата Замогильного. Мольба, обращенная к темным, древесным силам, пахнущим прелью и стариной. Лесовикам. Он просил, умолял, покупал. Ценой, которая пахла медяками и кровью.