Юрий Злобин – Пешка тени (страница 4)

Я рванулся в сторону, к окну. Алебарда со свистом рассекла воздух у моего уха и вонзилась в дубовую дверь, вырвав щепки.

Замогильный отступил вглубь комнаты, его бледное лицо исказила та же мертвенная улыбка. Его глаза блестели не страхом, а диким, хищным азартом.

Я отскакивал от ударов, чувствуя, как тяжелое дыхание стражника опаляет лицо. Где-то вдали залаяли псы. Послышался грохот закрывающихся ставен и скрежет запоров. Ловушка захлопывалась.

Я сделал отчаянный выпад, подсек стражника, и он, рухнув, увлек за собой столик с дорогим фарфором. Грохот битой посуды на секунду оглушил всех.

Этой секунды мне хватило. Моя рука рванулась не к раме, а в складку плаща. Пальцы нащупали холодный, обточенный стеклянный шарик. Моя единственная, последняя надежда. «Слеза Феникса». Фосфорная бомбочка. Я всегда надеялся только на тишину и тень, но идиотские мысли о неприятностях сегодняшнего вечера заставили меня прихватить её на всякий случай. Этот случай настал.

Я резко отвернулся, зажмурился и швырнул шарик на паркет между собой и лордом. Он разбился с тихим, почти нежным хрустом.

И тут же мир взорвался в ослепительно-белом огне, который я всё равно увидел сквозь сомкнутые веки. Резкий, режущий болью свет. Оглушительный, шипящий звук выжег все другие шумы – и мой собственный стон, и яростный вопль Замогильного, и слепое, бешеное рычание стражника. На миг воцарилась идеальная, оглушительная тишина.

Но я знал, на что иду. Я был готов. Я не видел. Я не слышал. Я лишь чувствовал жар на лице и действовал на чистой мышечной памяти. Я развернулся и бросился к окну, к тому самому большому витражному окну, в которое пять минут назад любовался своим отражением.

Я не стал искать защелку. Не было времени. Я сгруппировался, поднял руку, защищая лицо тканью рукава, и прыгнул навстречу стеклу.

Удар был оглушительным. Мир взорвался тысячей осколков. Они впились в руку, в плечо, заскрежетали по коже. Холодный ночной воздух ударил в лицо, смешавшись с адской болью. Я кувыркнулся в пустоте, пролетел несколько футов и с глухим стуком приземлился на мягкую, влажную землю клумбы.

Сзади, из освещённого проёма окна, повалил едкий белый дым и донесся нечеловеческий, полный ярости и боли рёв лорда Замогильного.

Я не помнил, как вскочил. Ноги сами понесли меня вперед, через сад, к высокой ограде. Адреналин заглушал боль, превращая её в далекий фоновый гул. Я перелетел через забор, зацепившись плащом за наконечник, с грохотом сорвал его и рухнул в грязную, вонючую лужу на другой стороне.

И я бежал. Бежал, не разбирая дороги, прижимаясь к стенам, сердце колотилось как бешеное. Я был жив. Цел. Но я провалился. Провалился из-за собственной небрежности. Из-за того, что позволил жадности и самомнению затмить осторожность.

Город встретил меня спящими переулками. Из темноты внезапно возникла пара пьяных гуляк. Увидев мою чёрную, стремительную тень, несущуюся на них с развевающимся плащом и, вероятно, с лицом, искажённым болью и яростью, они с испуганными вскриками шарахнулись в сторону, прижавшись к стене. Я пронесся мимо, не оборачиваясь, оставив их перепуганные возгласы позади. Я был не вором. Я был пугалом, чёрным призраком, несущимся по ночному городу и сеющим панику.

Я свернул в узкую, мёртвую щель между двумя складами, заваленную гнилыми ящиками. Только тут, в абсолютной темноте, я остановился, прислонился к холодному, шершавому камню и попытался перевести дух. Воздух обжигал лёгкие. По руке струилась тёплая кровь, смешиваясь с грязью и потом.

И в этот миг, когда текла кровь, а в ушах звенело от адреналина, память, острая и безжалостная, вонзилась в висок. Она утащила меня на несколько лет назад, в то самое место, откуда я сбежал, – в сердце цитадели Служителей Безмолвия.

Мне тогда было двенадцать. Я уже освоился среди немых арок и уставших от времени свитков. Я выучил правила, познал дисциплину, научился читать Письмена Теней. Но внутри всё ещё жил тот голодный щенок из Каменного Мешка, который верил, что всё вокруг можно утащить, если хорошо постараться.

В Зале Безмолвного Созерцания хранилась реликвия – Хрусталь Мигов. Говорили, если прикоснуться к нему, можно увидеть всплеск возможных будущих. Не настоящее гадание, а лишь намёк, туманный сон. Он лежал на бархатной подушке под стеклянным колпаком. И он манил меня. Не своей ценностью. Своей запретностью.

План был безупречен. Ночью, во время смены караула, когда даже тени засыпают. Я прополз по вентиляционной шахте, чьи заслонки я подпилил за неделю до этого. Я знал ритм патрулей, знал, куда падает свет от вечных факелов. Я был тенью, я был ветерком.

Колпак не был запечатан. Глупость. Самоуверенность. Я с лёгкостью сдвинул его, и мои пальцы потянулись к холодному, переливающемуся кристаллу. Сердце пело. Я обвёл их всех вокруг пальца! Я, уличный сорванец, смог обмануть саму цитадель Служителей!

Я прикоснулся к кристаллу. И в тот же миг из глубины зала раздался тихий, спокойный голос.

– И что ты увидел, мальчик мой?

Я обернулся, сердце упало в сапоги. В арочном проёме стоял Силуан. Он не выглядел ни злым, ни удивлённым. Он смотрел на меня с бесконечной, всепонимающей усталостью, как смотрят на ребёнка, в сотый раз наступающего на одни и те же грабли.

– Я… я просто хотел посмотреть, – выдавил я, чувствуя, как горит лицо.

– Нет, – он мягко, но неумолимо покачал головой. – Ты хотел взять. Потому что не можешь иначе. Потому что для тебя весь мир – это вещь, которую можно утащить в свою норку. Ты смотришь на Хрусталь Мигов и видишь не знания, а добычу. Ты слушаешь тишину нашего Зала и слышишь не мудрость веков, а слабость охраны. Ты не украл вещь. Ты продемонстрировал глубочайшее неуважение – к знанию, к традиции и к нам.

Он подошёл ко мне и взял кристалл из моих оцепеневших пальцев. Его прикосновение было ледяным.

Он не наказал меня телесно. Не запер в келье. Его наказание было хуже. Чистить его, переписывать свитки о нём, сидеть в Зале и «созерцать» свой провал. Это был месяц жгучего унижения. Каждый взгляд другого Служителя казался мне укором. Я понял главное: здесь тебя наказывают не болью. Тебя заставляют смотреть на последствия своих поступков. Это в тысячу раз больнее.

В последний день он сказал: «Запомни это чувство самонадеянности. Эту веру в то, что тебе всё сойдет с рук. Это единственное, что однажды встанет между тобой и гибелью. Если, конечно, ты его не проигнорируешь, как и всё остальное».

Я сбросил оцепенение. Память отступила, оставив во рту знакомый привкус пыли, крови и горечи. Я бежал, но теперь уже не слепо.

Слова Силуана висели в воздухе: «Твоя природа. И твоя самонадеянность».

И тут до меня дошло. Провал у Замогильного и провал в цитадели – это одно и то же. Одна и та же ошибка. Самонадеянность. Вера в то, что я умнее всех. Что правила для других, но не для меня.

Тогда меня спасло лишь то, что я был ребёнком и моим судьёй был Силуан. Теперь моим судьёй был Замогильный. И его приговор был бы куда менее милосердным.

Я не чувствовал стыда. Я чувствовал холодную, чистую ярость на самого себя. Урок, который я не усвоил тогда, жизнь преподала мне сейчас. И на этот раз я его выучу.

Я выбрался из щели, прислушиваясь к топоту погони, которая пронеслась мимо по соседней улице.

Охота только начиналась. Но теперь я знал, с кем буду иметь дело в первую очередь. С самим собой.

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 7. ПРОТОКОЛ ВЕРБОВКИ

Воздух в «Гнилом Якоре» был густой, как бульон из старой кожи и прокисших надежд. Пахло забродившим винным камнем, влажным деревом и пылью, что впитала все запахи за последнюю сотню зим. Я сидел в дальней кабинке, ворошил пальцами липкую поверхность стола и ждал. Каждый вздох отдавался в ребрах глухой болью – прощальный привет стражника. Я сжал кружку так, что костяшки побелели, пытаясь выдавить из себя унижение. Провал. Чистый, оглушительный провал.

Я не видел, как он вошел. Просто воздух на противоположной стороне стола сгустился и похолодел, и вот он уже сидел там, вплетенный в тень колонны. Силуан. Его плащ был цвета мокрого камня, лицо – высеченное из старого дерева.

– Жив, – констатировал он. Его голос был плоским, как точильный камень.

– Пока что, – я отхлебнул из кружки. Бурда была горькой, как и всё в этот вечер. – Твой заказ провалился. Опал у того торгаша. А я… меня чуть не скормили кладбищу.

Он молча кивнул, будто так и должно было быть. Его спокойствие обжигало хуже крика.

– Это был тест? – спросил я, и голос прозвучал хриплее, чем хотелось. – Твой очередной урок-проверка?

– Не мой, – поправил он тихо. Его пальцы сложились в замок на столе. – Нас проверяли. И мы провалились.

– Внутренние разборки Служителей? – я выдавил, чувствуя, как ярость поднимается к горлу. – Вы будете драться за кости, а меня разорвут псы? Замечательный план! Я в восторге!

– Псов прикормили специально, чтобы найти слабых, – его взгляд стал тяжелее. – Тебя втянули в игру, мальчик мой. Помощью или против воли – неважно. Теперь ты на доске. Опал был лишь разминкой. Приманкой. Теперь они идут за настоящей добычей. И она лежит в том же логове.

– И что? Бежать спасать ваш прогнивший орден?

– Орден? Нет. Спасать свою шкуру. Если они возьмут первый Ключ, твой Город, вся эта гнилая конструкция из камня и отбросов, рухнет. И тебя придавит в первых рядах. Ты для них мусор. Расходный материал. Как и я.