Юрий Завьялов – Тайный поклонник 3 (страница 3)
Jerzy по-прежнему лежал, укрытый простыней, но первые дни были чередой ее монологов. Она говорила ему обо всем: о выставке, о том, как ее работы вдохновлены ими обоими, о тишине, которую он оставил, и о надежде, которую он сейчас возродил. Она читала ему его собственные стихи, приглушенным, любящим голосом, и каждый раз, когда ее пальцы случайно касались его руки, лежавшей на простыне, она чувствовала, как под ее ладонью что-то едва заметно дрожит.
Его реакция на ее прикосновение была мимолетной. То самое шевеление мизинца – то появлялось, то исчезало, словно пойманный на мгновение луч света. Иногда, когда она касалась его щеки, уголок его губ словно едва заметно подергивался, но это было так незначительно, что она сама начинала сомневаться, было ли это на самом деле. Но она цеплялась за эти крошечные признаки жизни, как за спасательный круг.
Однажды, когда она осторожно поправляла край его повязки, чувствуя тепло его кожи под пальцами, ее собственное тело откликнулось. Прикосновение к его телу, даже такому израненному, вызывало в ней странное, забытое ощущение. Желание, которое казалось немыслимым в этом месте, в этой ситуации, начало тлеть под пеплом страха и отчаяния. Она чувствовала, как ее грудь наполняется волнением, как кожа покрывается мурашками. Это было отвратительно и прекрасно одновременно. Она ощущала пульсацию его жизни – или того, что от нее осталось – под своей рукой, и это пробуждало в ней ответное, физическое волнение.
Она смотрела на его лицо, на обгоревшие губы, на закрытые веки. Если бы он только открыл глаза… Если бы он только произнес ее имя…
– Помнишь, Jerzy, – шептала она, проводя пальцем по его предплечью,… Ты когда-то сказал, что я – твоя муза. Твоя художница. – Она прижалась щекой к его плечу, вдохнув слабый, но все еще отдаленно знакомый запах его кожи. – Ты тогда так сильно меня… желал. Я помню, как ты смотрел на меня. Как твои глаза горели.
В этот момент, когда она говорила о страсти, о желании, о взгляде, который она так хорошо помнила, он издал тихий, протяжный стон. Это был не звук боли, не звук напряжения. Это был звук, полный тоски, словно что-то внутри него откликнулось на ее слова, на ее близость, на само упоминание об их былой страсти.
Его рука, та самая, что шевелила мизинцем, теперь словно попыталась сжать простыню. Движение было слабым, почти неощутимым, но на этот раз оно было более явным. Мэри замерла, ее дыхание перехватило.
– Jerzy? – прошептала она, снова осторожно касаясь его щеки. – Ты слышишь меня?
Он не ответил открытыми словами, но его веки дрогнули сильнее. Словно кто-то внутри него боролся, чтобы вырваться на свет. И тогда, под ее ладонью, она почувствовала. Его кожа, казалось, нагрелась. Его дыхание стало чуть глубже. А в самом сердце ее, там, где тлел огонек желания, разгоралось пламя.
Она знала, что это начало. Маленькое, хрупкое начало. Он был там, под слоями пепла и боли. И она была здесь, чтобы дождаться, пока он полностью возродится. И, быть может, чтобы помочь ему вспомнить не только боль, но и страсть, которая связывала их.
Глава 6: Ритуал прикосновений
Больничный коридор пах антисептиком и тоской. Этот запах въелся в кожу Мэри, стал частью её нового ритуала. Каждый день, ровно в два часа, она пересекала порог палаты 312, оставляя за спиной мир, в котором была художницей, подругой, жертвой. Здесь она была… кем? Сиделкой? Ангелом-хранителем? Или охотницей за призраком, застрявшим между жизнью и смертью?
Он лежал так же неподвижно, как и в первый день. Белые бинты сменились на розоватые, сетчатые, кое-где обнажая страшные, стянутые рубцами участки кожи. Его лицо было полем битвы, которое тело медленно, с трудом отвоевывало у огня.
– Здравствуй, Jerzy, – её голос, привыкший к тишине палаты, звучал громче. Она ставила на тумбочку небольшую ветку сирени, сорванную у входа в больницу. – Принесла тебе весну. Точнее, её запах. Помнишь, у тебя в саду были целые кущи? Ты говорил, что сирень – это душа, которая не хочет забывать о мае.
Она села на стул у кровати, скрип которого стал ей привычен. Сначала было просто сидение и молчание. Потом – монологи. Сегодня она решила на большее.
– Джейси передал твоё стихотворение, – тихо начала она, доставая из сумки тот самый потертый листок. – «Откровение». Я перечитываю его каждый день. Раньше я думала, что анонимные письма – это чья-то больная игра. А теперь… теперь я понимаю, что это была исповедь. Ты любил меня, даже не касаясь губ. Странно, да?
Её пальцы, запачканные вчерашней охрой, нерешительно повисли в воздухе. Затем она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его запястья – единственного места, почти не тронутого ожогами, где пульсировала тонкая, синеватая вена.
Кожа была прохладной, почти восковой. Но под ней – живое тепло.
– Я здесь, – прошептала она, как заклинание. – Я не ушла.
Она ждала. Секунду. Две. Десять. И тогда – едва уловимое, прерывистое движение под её пальцами. Не шевеление, а скорее… вибрация. Слабый, глухой отклик плоти на призыв.
Сердце Мэри ёкнуло, забилось чаще. Это не было случайностью. Вчера – мизинец. Сегодня – пульс, откликнувшийся на прикосновение.
Она не убрала руку. Наоборот, её прикосновение стало увереннее. Она начала водить подушечкой большого пальца по внутренней стороне его запястья, медленными, гипнотическими кругами.
– Ты слышишь меня, Jerzy, – это был уже не вопрос, а утверждение, низкое, почти хриплое. – Твое тело слышит. Оно помнит.
Она наклонилась ближе, её дыхание коснулось его шеи, участка кожи у ключицы, не скрытого бинтами. Он пах лекарствами, стерильностью и… чем-то глубинным, мускусным, чисто мужским, что пробивалось сквозь все больничные запахи. Этот знакомый, забытый аромат ударил ей в голову, вызвав внезапный, острый спазм в низу живота.
Мэри замерла, от шока собственной реакцией. Перед ней был изувеченный, беспомощный человек, её спаситель и, возможно, палач в прошлых жизнях. А её тело отзывалось на него древним, животным откликом.
– Прости, – выдохнула она, но её рука так и осталась на его запястье, а взгляд прилип к его частично приоткрытым из-за отеков губам.
Она вспомнила план.
Это было именно оно. Чувственное. Запретное. Заряженное тихой, безумной надеждой и тлеющим углем желания, которое она считала потухшим в пепле того пожара.
Внезапно его дыхание изменилось. Ровный, механический ритм, задаваемый аппаратом, спутал. Он сделал короткий, резкий вдох, как будто захлебнулся воздухом. Веки задрожали интенсивнее, под ними забегали быстрые тени.
Мэри инстинктивно сжала его запястье.
– Jerzy? – её голос сорвался.
Он не открыл глаза. Но из его горла вырвался звук. Не стон, не слово. Нечто среднее – хриплый, беззвучный выдох, наполненный таким немым усилием, что у Мэри по спине пробежали мурашки.
Потом всё стихло. Дыхание вернулось к прежнему ритму. Напряжение спало с его лица, оставив лишь усталое безразличие сна.
Но её рука, все ещё лежащая на его запястье, чувствовала: пульс теперь бился быстрее. Неровно, взволнованно.
Она медленно, с неохотой, отвела пальцы. На месте прикосновения осталось теплое, живое пятно, а на её коже – память о его биении.
Сеанс закончился. Медсестра заглянула в палату, кивнула. Мэри встала, поправила одеяло.
– До завтра, – сказала она, глядя на его неподвижное лицо. – Мы продолжим.
На выходе из больницы весенний ветер показался ей наглым и пустым. Всё её существо было сосредоточено на одном: на том, как под её пальцами зашевелилась тень человека. На том, как её собственное тело, преданное и забытое, вдруг напомнило о себе жгучим, стыдным интересом.
Она начала свой ритуал. Ритуал пробуждения. И теперь понимала, что будит не только его.
Глава 7: География шрамов
На следующий день Мэри пришла с маслом лаванды. Старый флакончик из её арсенала для медитаций. Запах, как она читала, мог проникать глубоко в сознание, пробуждая память.
– Сегодня будет не только разговор, – объявила она, присаживаясь. Его состояние не изменилось, но в атмосфере палаты, казалось, висело тонкое ожидание. – Я хочу… лучше тебя узнать. Этот новый ты.
Она капнула немного масла себе на запястья, потерев их друг о друга, чтобы согреть. Потом осторожно взяла его руку – ту самую, с живой веной. Её пальцы скользнули выше, к локтю, где бинты сменялись грубой, стянутой кожей.
– Не бойся, – прошептала она, хотя слова были адресованы скорее ей самой.
Кончиками пальцев она начала наносить масло на его кожу. Сначала легкими, поглаживающими движениями. Лавандовый аромат смешался с больничным запахом, создавая странный, интимный коктейль. Она сосредоточилась на ощущениях: под её пальцами рельеф шрамов, гладких и холодных, чередовался с островками здоровой, теплой кожи.
– Помнишь, как ты однажды сказал, что тело – это карта прожитой жизни? – её голос был монотонным, гипнотизирующим. – Каждый шрам – город. Каждая родинка – звёзда на небе. Я тогда посмеялась. А теперь… теперь я изучаю твою новую карту, Jerzy. Она такая… запутанная.
Её рука двинулась к его плечу, к мощному контуру ключицы, скрытому под марлей. Она чувствовала жар, исходящий от тела. Его дыхание снова стало неровным. На этот раз она не испугалась. Наоборот, внутри зажглась опасная, победная искра.