Юрий Завьялов – Тайный поклонник 3 (страница 5)

Мэри замерла, наблюдая за лицом Jerzy. Сначала ничего. Потом – почти невидимое движение бровей. Мышца на скуле дрогнула. Его пальцы, лежащие в её руке, слабо сжались.

– Слышишь? – прошептала она, выключая диктофон. Тишина после его голоса показалась ещё более гнетущей. – Это ты. Настоящий. Тот, кем ты был. Тот, кого я…

Она не договорила. Вместо этого она наклонилась. Её лицо оказалось в сантиметрах от него. Она могла различать каждую пору на его коже, следы от нитей бинтов, тень ресниц на бледных щеках. Его дыхание, с запахом медикаментов и чего-то безлично-стерильного, касалось её губ.

Импульс был внезапным и непреодолимым. Не мысль, а чистая, животная потребность.

Она закрыла глаза и прикоснулась губами к его губам.

Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было прикосновение, исследование, попытка передать через кожу то, что не могли передать слова. Его губы были сухими, холодными, неподвижными. Но под ними… под ними пульсировала жизнь. Его дыхание перехватило. В горле пронесся короткий, сдавленный звук – не стон, а скорее глухое рычание, звук из глубины.

Она отстранилась, потрясенная собственной дерзостью. И увидела.

Его глаза были открыты.

Не стеклянно-мутные, как в прошлый раз, а сфокусированные. Дико, испуганно, но осознанно. Он смотрел прямо на неё. Взгляд метнулся по её лицу, скользнул по её губам, вернулся к глазам. В нём бушевала буря: паника, непонимание, вопль беззвучного вопроса… и что-то ещё. Искра. Крошечная, едва живая, но искра узнавания.

Он пытался что-то сказать. Его губы задрожали, сложились в немое «Кто…». Из горла вырвался только хрип, пузырящаяся слюна.

– Jerzy, – выдохнула она, и это имя наконец прозвучало в палате не как заклинание, а как прямое обращение. – Jerzy, это я. Мэри. Ты меня… узнаёшь?

Он не смог ответить. Сознание, пробившееся сквозь мглу на таком чудовищном усилии, не выдержало. Его глаза наполнились слезами – не эмоциональными, а физиологической реакцией на боль и шок. Потом веки медленно сомкнулись. Тело обмякло, сдав тяжёлый, хриплый выдох.

Но в этот раз… он не отпустил её руку. Его пальцы остались сцепленными с её пальцами, слабо, но ощутимо. Как будто в момент падения обратно в бездну он ухватился за единственный якорь.

Мэри сидела, парализованная, чувствуя холод его кожи и жар собственной крови, бушующей в висках. На её губах горел отпечаток его губ. В ушах звенела тишина, нарушаемая только прерывистым звуком его дыхания.

Он увидел её. Он посмотрел на неё. Он попытался заговорить.

И всё это – после её поцелуя.

Волна эмоций накрыла её с головой. Триумф – острый, пьянящий, как наркотик. Страх – ледяной и липкий, от осознания, что она перешла черту, за которой нет возврата. И нечто третье, тёмное и влажное, что разлилось по низу живота, заставив её сжать бёдра. Возбуждение. Грубое, неприкрытое, всепоглощающее.

Он был беспомощен. Он был её пациентом, её загадкой, её… собственностью. И в этот момент его полной зависимости она заставила его откликнуться. Не просьбой, не словом, а примитивным, физическим жестом, граничащим с насилием. И это сработало.

Она медленно подняла свободную руку и провела пальцами по своим губам, как бы сохраняя ощущение. Потом её взгляд упал на их сцепленные руки – её, живую и тёплую, и его, бледную, со шрамами, но держащуюся.

Голос в её голове, который раньше шептал об одержимости, теперь заговорил ясно и властно: «Он твой. И только твой. Никто, даже он сам, не отнимет его у тебя теперь. Ты нашла ключ. И этот ключ – ты сама. Твоё тело. Твоё желание. Его к тебе».

Когда пришла пора уходить, она с трудом разжала его пальцы. На прощание она снова наклонилась и, уже не сомневаясь, прошептала прямо в то место, где под тонкой кожей виска билась артерия:

– Я люблю тебя, Jerzy.

Слова повисли в воздухе, лишённые своего привычного, светлого смысла. Они звучали как клятва, как заклинание и как признание самой себе в той тёмной силе, которая в ней проснулась. Любовь ли это была? Или нечто более древнее и опасное – желание обладать, изменить, поглотить?

Она не знала. И, выходя из больницы в сгущающихся сумерках, она понимала, что уже не хочет знать. Огонь был разожжён. Игра началась. И она готова была играть до конца.

Глава 10: Расплата за искру

На следующий день Мэри не пошла в больницу. Не из страха перед Волковой, а из страха перед собой.

Её собственный дом, обычно наполненный светом и запахами красок, превратилась в камеру пыток. Каждый предмет напоминал ей о вчерашнем: диктофон лежал на столе как вещественное доказательство, отблеск солнца на стекле напоминал блеск его слезы, а тишина звенела эхом его хрипа.

Но хуже всего было её тело. Оно помнило всё с предательской точностью. Тонкую кожу его губ под своими. Шероховатость его пальцев. Тепло его дыхания. И то тёмное, влажное возбуждение, что скрутило её тогда в узел и не отпускало до сих пор.

Она приняла душ – долгий, почти ошпаривающий, – пытаясь смыть с кожи ощущение его немого вопроса, своего предательства, своей… победы? Но вода лишь усилила чувства. Вспенивая гель для душа в ладонях, она невольно представила, как эти же пальцы скользят по его груди, по шрамам, по напряжённым мышцам живота. Она прислонилась лбом к холодной кафельной плитке, позволяя воде литься по спине, и сжала зубы, чтобы не застонать.

Это было постыдно. Это было порочно. Он был беспомощен. Он был жертвой, больным, её подопечным. А она… она превращалась в ту самую тень, от которой когда-то бежала. Она же… она пробуждала желание. Её поцелуй не был насилием. Он был семенем, брошенным в мёртвую почву. И почва откликнулась! Он взглянул на неё. Это оправдывало всё, не так ли? Ради такого результата любые средства хороши. Это была терапия. Экстремальная, интуитивная терапия отчаяния и… любви.

«Я люблю тебя, Jerzy».

Она повторяла эту фразу вслух, стоя перед зеркалом в запотевшей ванной. Её лицо было размытым, глаза – огромными и тёмными. Любила ли она его? Того, прежнего, самоуверенного красавца, который мог разбить её сердце одним небрежным словом? Да. Но того, что лежал сейчас в больнице – сломанного, немого, как чистый лист?.. Она жаждала его. Жаждала с силой, которая пугала её своей первобытностью. Она хотела не просто его выздоровления. Она хотела, чтобы он выздоровел для неё. Чтобы он проснулся и увидел в ней не спасительницу, а ту самую женщину, без которой его мир неполон. Чтобы его первым осознанным желанием было она.

Это и была любовь? Или это было желание играть в Бога?

Звонок в дверь вырвал её из размышлений. Сара. С лицом, полным тревоги.

– Ты не отвечала на звонки весь день. Я волновалась. Ты в порядке? – Сара вошла, оглядев беспорядок в студии (неровно стоящие холсты, недопитый холодный кофе). – Это снова из-за него? Из-за Неизвестного?

Мэри кивнула, заворачиваясь в халат потуже.

– Он… стал реагировать, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло. – По-настоящему. Он открыл глаза. Попытался заговорить.

Лицо Сары осветилось надеждой, но тут, же насторожилось.

– Мэри, это же потрясающе! Но почему ты выглядишь так, будто увидела призрака?

Потому что я была призраком для него, подумала Мэри. Призраком из прошлого, явившимся без спроса.

– Это было… интенсивно, – уклончиво сказала она. – И медсестра, та самая Волкова, она следит за мной. Как будто чувствует, что я что-то скрываю.

– Может, она просто хочет защитить пациента? – осторожно предположила Сара. – Его состояние всё ещё крайне тяжёлое, Мэри. Любой стресс может… Ты же понимаешь.

«Ты не понимаешь, – яростно подумала Мэри. – Ты не видела, как в нём зажглась искра. Этому нельзя мешать. Даже если для этого нужно разжечь пожар».

– Я знаю, что делаю, Сара, – прозвучало резче, чем она всегда – Он меня ждёт. Я это чувствую.

Сара взглянула на неё долгим, изучающим взглядом. Взглядом подруги, которая начинала видеть не только боль, но и фанатичный блеск в глазах.

– Ладно, – наконец сказала она, обнимая Мэри. – Я верю в твою интуицию. Но обещай мне быть осторожной. Не только с ним… но и с собой. Ты вся на нервах. Ты сжигаешь себя.

После ухода Сары Мэри осталась одна со своими мыслями. Сара была права. Она сжигала себя. Но в этом огне она чувствовала себя более живой, чем за все годы до этого. Каждая её клеточка была настороже, каждый нерв – оголён.

Она подошла к холсту, который стоял на мольберте с неделю – набросок больничного коридора в полутьме. Взяла кисть, тюбик алой краски. Без раздумий, почти в трансе, она стала наносить на холст широкие, беспорядочные мазки. Алый превращался в багровый, затем в чёрный. Это не был коридор. Это была внутренность, плоть, рана. И посреди этого хаоса она процарапала кончиком кисти два световых пятна – два глаза, полных немого ужаса и вопроса.

Она отступила на шаг, тяжело дыша. На холсте смотрел на неё Jerzy. Не фотографически точно, а так, как она его чувствовала – душа в ловушке, кричащая изнутри сломанного тела.

Её рука дрожала. Возбуждение вернулось, острое и требовательное, смешанное с творческим экстазом. Она нашла новый источник вдохновения. Самый тёмный и самый мощный в её жизни.

«Игра с огнём» – это было мягко сказано. Она уже не играла. Она вступила в союз с этим огнём. Она кормила его своей одержимостью, а он взамен давал ей силу, ясность и эту сладкую, запретную власть.