Юрий Завьялов – Тайный поклонник 3 (страница 6)
Завтра она снова пойдёт к нему. Но теперь она знала правила своей собственной игры. Она не просто посетитель. Она – архитектор его пробуждения. И каким он проснётся, зависело только от того, какие воспоминания, какие ощущения, какие
Цена могла быть любой. Она была готова заплатить.
Глава 11: Глухая стена
Дождь за окном был ровным и монотонным, словно пытался смыть весь город, но не знал, с чего начать. Сара сидела напротив инспектора Глебова – человека с усталым лицом и идеально отутюженной рубашкой под пиджаком.
«Сара, я ценю вашу настойчивость, – говорил он, аккуратно перекладывая папку с делом на столе. – И я понимаю эмоциональную вовлечённость вашей подруги. Но давайте будем реалистами».
Он откинулся на спинку стула, сложив руки на животе. Поза защитника, но не атакующего. Поза человека, который уже всё решил.
«У нас есть неизвестный мужчина, найденный на месте пожара. Без документов, в состоянии глубокой амнезии. Запросы по базам данных – ноль. Дактилоскопия – ноль. Кто он? Откуда? Мы не знаем. На него никто не подал заявление о розыске. Абсолютный ноль».
«Но пожар…» – начала Сара.
«Пожар в нежилом помещении, которое, по данным Росреестра, принадлежало юридическому лицу, ныне ликвидированному, – перебил её Глебов, как будто зачитывая давно заученный доклад. – Признаков умышленного поджога экспертиза не обнаружила. Версия – неисправность электропроводки. Максимум – нарушение правил пожарной безопасности со стороны арендатора. Кого привлекать? Призрака?»
«А студия Виктора? Там же явно что-то было!» – голос Сары звучал тоньше, чем она хотела.
«Студия фотографа Виктора, – кивнул Глебов, открывая другую папку. – Да, мы опросили соседей. Никто ничего подозрительного не видел. Никаких жалоб. Сам Виктор выехал за границу примерно за неделю до пожара. По данным погранконтроля – в Турцию. Дальше след теряется. Его студия? Аренда. В ней найдены остатки фотооборудования, химикатов для проявки плёнки – ничего противозаконного. Следов насилия, крови, признаков содержания людей против их воли – нет. Нет заявления, нет состава, нет дела».
Он закрыл папку с мягким, но финальным щелчком.
«Ваша подруга, Мэри, утверждает, что этот неизвестный и её бывший возлюбленный, пропавший полгода назад. Но заявление о его пропаже она не подавала. Почему? Её слова – это, к сожалению, не доказательство. Более того… – он сделал паузу, подбирая слова. – Более того, её активный интерес к пациенту, её частые, практически ежедневные визиты… В свете отсутствия официального родства они могут быть расценены персоналом как… назовём это, нездоровое навязчивое поведение. Я ни в чём её не обвиняю, просто констатирую возможный взгляд со стороны».
Сара почувствовала, как по её спине пробежал холодный озноб. Они не просто бездействовали. Они готовились отнести Мэри в категорию проблемных, истеричных женщин, которым нельзя верить.
«Так что же, просто оставить всё как есть?» – прошептала она.
«Мы не «оставляем». Мы фиксируем факты. Если появятся новые данные – улики, заявления, свидетельства – дело будет пересмотрено. А пока… – он развёл руками. – А пока вашему другу (он сделал ударение на слове, подчёркивая его неопределённость) оказывается вся необходимая медицинская помощь за государственный счёт. Это, если вдуматься, немало».
Это была отточенная, безупречная логика бюрократической машины, которая не видела жертв, а видела только бумаги и формальные признаки преступления. И их не было.
Сара молча вышла из кабинета. В коридоре пахло старым линолеумом и тоской. Она чувствовала не гнев, а тяжелое, свинцовое разочарование. Она всегда верила в правила, в систему, в то, что правда, в конце концов, имеет вес. Сейчас эта вера дала трещину, и сквозь неё дул ледяной ветер безнадёжности.
Она пришла к Мэри ближе к вечеру. Застала её сидящей у окна, укутанной в плед, хотя в доме было тепло. Мэри выглядела опустошённой, глаза были красными, но слёз уже не было. Казалось, их запасы исчерпались.
«Ну?» – только и спросила Мэри, не оборачиваясь.
Сара опустилась на диван рядом, не снимая пальто. Всю дорогу она репетировала речь, подбирала слова поддержки, но сейчас они рассыпались в прах.
«Они ничего не делают, – сказала она просто, голосом, лишённым всяких интонаций. – Ничего. Он – никто. Происшествие – ничто. Дела нет».
Мэри медленно повернула к ней голову. В её взгляде не было удивления, лишь горькое подтверждение.
«А «Хозяин»?»
«О нём они даже не слышали. И услышать не могут, потому что нет запроса, нет фактов. Только наши с тобой догадки».
Они сидели в тишине, нарушаемой только шорохом дождя за окном. В этой тишине висело страшное осознание: они были совершенно одни. Полиция отступила. Система отвернулась. Оставались только они двое – женщина с разбитым сердцем и её подруга-журналистка против тени, у которой, судя по всему, были длинные руки и безупречная система самоочистки.
«Значит, – тихо, но отчётливо произнесла Мэри, – это зависит только от нас».
Сара взглянула на неё и увидела не прежнюю потерянную Мэри, а что-то новое. В глубине этих синих глаз, за пеленой боли и усталости, зажглась крошечная, но неумолимая точка решимости. Точка, которая пугала её больше, чем отчаяние.
«Да, – ответила Сара, чувствуя, как груз ответственности опускается и на её плечи. – Только от нас. Но, Мэри… мы не полиция. У нас нет полномочий, нет защиты. Если то, что сказала та девушка, правда, и этот «Хозяин» существует…»
«Он существует, – перебила её Мэри. – И он знает, что Jerzy жив. Иначе откуда эти намёки, эта идеальная чистота? Он вычислил меня с самого начала. Он ждёт».
«Тогда что мы можем сделать?»
Мэри отвернулась к окну, к потёкам на стекле, похожим на слезы.
«Я не знаю, – честно призналась она. – Но я не могу его оставить. Он там, за стеклом, и он… отзывается. По-своему. Медленно. Но отзывается. И если система его не защитит,… значит, это придётся делать мне».
В её голосе звучала не героическая решимость, а простая, животная необходимость. Как у матери, защищающей детёныша. Это было страшнее любых клятв.
Сара поняла, что пути назад нет. Она протянула руку и накрыла ладонью холодные пальцы Мэри.
«Значит, будем думать вдвоём, – сказала она. – Но осторожно. Как партизаны».
Они больше не были просто подругами. Они стали сообщницами. И стена, которую они увидели в полиции, была не концом. Она была только началом их настоящей войны. Войны, правила которой им ещё только предстояло узнать.
А первой битвой в этой войне, как они скоро поймут, будет битва за право просто подойти к нему.
Глава 12: Окружение
На следующий день воздух в больнице казался гуще обычного. Он пах не только антисептиком и едой из пищеблока, но и чем-то новым – холодной настороженностью.
Мэри шла по знакомому коридору, чувствуя, как на неё смотрят. Не просто мельком, как раньше, а пристально, оценивающе. Медсестра за постом опустила глаза в бумаги, когда Мэри поравнялась с ней. Двое санитаров, о чём-то тихо беседовавшие, замолчали, когда она проходила мимо.
Волкова стояла у палаты №312, изучая историю болезни. Увидев Мэри, она не кивнула, а лишь слегка приподняла бровь.
«Мэри, вы сегодня не по графику», – констатировала она голосом, лишённым прежней, пусть и формальной, теплоты.
«Я… мне нужно было», – сбивчиво сказала Мэри, чувствуя себя школьницей, пойманной за прогулом.
«Понимаю. Однако, режим посещений существует для блага пациента. Его нервная система крайне нестабильна. Избыточные внешние стимулы могут замедлить прогресс или даже вызвать регресс», – Волкова говорила ровно, глядя не на Мэри, а в бумаги. Это была не забота, это был инструктаж. «Рекомендую придерживаться утверждённых часов».
«Я буду тихо. Я просто посижу», – попыталась настаивать Мэри, но в её голосе прозвучала просьба, а не уверенность.
Волкова, наконец, посмотрела на неё. Взгляд был непроницаемым, как стерильный инструмент. «Как знаете. Но ответственность за возможные последствия будет на вас».
Она сделала шаг в сторону, пропуская Мэри к двери, но её фигура в белом халате казалась теперь не защитой, а барьером.
В палате было по-прежнему тихо. Jerzy лежал, уставившись в потолок. Но, войдя, Мэри заметила нечто, от чего у неё сжалось сердце. На тумбочке, где обычно лежали только медицинские приборы, стояла небольшая ваза с искусственными цветами. Безвкусными, ярко-розовыми розами из пластика. Кто-то уже был здесь. Кто-то, кто имел доступ.
Она машинально протянула руку, чтобы убрать их, но остановилась. Убрав, она покажет, что заметила. Что это для неё важно. Она оставила всё как есть, но цветы словно кричали в тишине, нарушая хрупкий, выстраданный ею мир этой комнаты.
Она села на свой стул, взяла его руку. Его пальцы были холодными и безжизненными. Не было и намёка на то лёгкое движение, что вчера всколыхнуло в ней бурю надежды. Казалось, он ушёл ещё глубже, отозвав даже ту крупицу связи.
«Они были здесь, да?» – прошептала она. «Кто-то был. Они прислали тебе эти уродливые цветы. Как предупреждение. И для меня».
Он не ответил. Только его грудь равномерно поднималась и опускалась под одеялом.
Мэри провела у его постели положенный час, чувствуя себя не защитницей, а мишенью. Когда она вышла, в коридоре, у окна, стоял незнакомый мужчина в белом халате. Высокий, с короткой седеющей стрижкой, он не был похож на врача. Слишком прямая осанка, слишком оценивающий взгляд, которым он скользнул по ней, будто снимая мерки. Он что-то тихо говорил Волковой, которая кивала со строгим, сосредоточенным видом. Увидев Мэри, он не отвел взгляд, а на мгновение задержал его на ней, затем кивнул – вежливо, холодно – и продолжил разговор.