Юрий Выставной – Этюд в темных тонах… (страница 4)

Он многозначительно взглянул на странные предметы на столике.

– И другие… опыты. Не помешает?

Я удивился собственной лёгкости, с которой согласился. Но что-то в Холмсе внушало доверие. И если этот человек действительно видел Мюррея, возможно, он мог помочь мне понять, что происходит.

– Нет, – сказал я. – Не помешает.

– Иногда на меня находит хандра, – предупредил Холмс, возвращаясь к трупу и осматривая синяки на мёртвом теле. – Молчу по целым дням. Не надо думать, что я на вас дуюсь. Просто не обращайте на меня внимания, и это скоро пройдёт. Ну, а вы в чём можете покаяться?

Меня рассмешил этот взаимный допрос, несмотря на всё напряжение предыдущих минут.

– Возможно в будущем я заведу себе щенка-бульдога, – сказал я. – И я не выношу никакого шума, потому что у меня расстроены нервы. Я могу проваляться в постели полдня и вообще невероятно ленив. Когда я здоров, у меня появляется ещё ряд пороков, но сейчас эти самые главные.

– А игру на скрипке вы тоже считаете шумом? – спросил он с лёгким беспокойством.

– Смотря как играть, – ответил я. – Хорошая игра – это дар богов, плохая же…

– Ну, тогда всё в порядке, – весело рассмеялся Холмс. – По-моему, можно считать, что дело улажено, если только вам понравятся комнаты.

– Когда мы их посмотрим?

– Зайдите за мной завтра в полдень. Мы поедем отсюда вместе и обо всём договоримся.

– Хорошо, значит, ровно в полдень, – сказал я, протягивая руку.

Он пожал её с неожиданной силой. Его ладонь была сухой и холодной, пальцы длинными и крепкими. На мгновение я почувствовал странное покалывание, словно слабый электрический разряд.

– До завтра, доктор Ватсон, – сказал Холмс, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – Полагаю, нас ждёт весьма интересное совместное проживание.

Он отпустил мою руку и повернулся обратно к своему эксперименту, явно считая аудиенцию оконченной. Я заметил, как он взял палку и снова склонился над трупом.

Глава III. Жилище на Бейкер-стрит

Мы со Стэмфордом вышли из морга и начали подниматься по лестнице. Некоторое время мы шли молча. Я был слишком потрясён всем услышанным, чтобы говорить. Стэмфорд тоже хранил молчание, но я чувствовал, что он бросает на меня изучающие взгляды.

Когда мы вышли на улицу, я наконец обрёл дар речи.

– Между прочим, – сказал я, останавливаясь и поворачиваясь к Стэмфорду. – Как он ухитрился угадать, что я приехал из Афганистана?

Мой спутник улыбнулся загадочной улыбкой.

– Это главная его особенность, – сказал он. – Многие дорого бы дали, чтобы узнать, как он всё угадывает.

– А, значит, тут какая-то тайна? – воскликнул я.

– Огромная. Изучайте Холмса, Ватсон. Это будет весьма занятно.

Он помолчал, затем добавил серьёзнее:

– Но предупреждаю, это твёрдый орешек. Могу держать пари, что он раскусит вас быстрее, чем вы его.

Мы дошли до угла улицы, где нам предстояло разойтись.

– Спасибо вам за то, что вы нас познакомили, – сказал я, протягивая руку. – Знаете ведь: чтобы узнать человечество, надо изучить человека.

– Стало быть, вы должны изучать Холмса, – сказал Стэмфорд, пожимая мою руку. Его взгляд стал внимательным, почти пытливым. – Ватсон, могу я задать вам личный вопрос?

– Конечно.

– Вы действительно… чувствуете присутствие своего спасителя? Этого шотландца?

Я заколебался. Признаться, в таких вещах означало рискнуть прослыть сумасшедшим. Но после встречи с Холмсом что-то изменилось. Я больше не мог так легко отмахиваться от того, что ощущал.

– Да, – сказал я наконец. – Иногда. Особенно когда мне угрожает опасность. Но я не понимаю, как это возможно.

Стэмфорд кивнул, словно это подтвердило его догадки.

– Холмс поможет вам понять. Если кто и может объяснить такие вещи, так это он. Вы удачно познакомились, Ватсон. Очень удачно.

С этими загадочными словами он попрощался и зашагал прочь. Я смотрел ему вслед, размышляя о странности нашей встречи. Она словно была подготовлена заранее. Стэмфорд появился именно тогда, когда я решил искать квартиру. Он сразу же упомянул о Холмсе. Он повёл меня прямо к нему, как будто зная, где его искать.

– Словно он ждал меня, – подумал я, и эта мысль показалась одновременно тревожной и странно утешительной.

Я медленно зашагал к своей гостинице на Стрэнде. Лондонские улицы шумели вечерней жизнью. Газовые фонари уже зажглись, отбрасывая желтоватые круги света на мокрые мостовые. Извозчики выкрикивали предложения, продавцы газет зазывали покупателей последними новостями. Обычная жизнь города продолжалась, не подозревая о том потрясении, которое я только что испытал.

Я замедлил шаг, позволяя этому хаосу вечернего города омывать меня, словно водой. Лондон дышал во всех своих проявлениях: густой смог, смешанный с запахом угля и сырости; крики торговцев, предлагающих горячие каштаны; стук копыт, отзывающийся в узких переулках. Мимо меня прошёл полисмен, аккуратно поправляя воротничок мундира и бросая внимательный взгляд в сторону толпы – будто подозревал, что ночь несёт с собой куда больше тайн, чем позволяет себе признать.

Прохожие спешили по делам, избегая смотреть друг другу в глаза – в этом было что-то типично лондонское. Казалось, каждый житель города скрывает в себе маленькую историю, достаточно мрачную, чтобы не желать делиться ею. Несколько уличных мальчишек громко смеялись, толкая друг друга плечами, а у газетного лотка бледный юнец монотонно выкрикивал названия последних статей. Его голос тянулся, будто разрезая густой воздух.

И всё же среди привычного шума мне слышалось нечто иное – будто лёгкое, едва уловимое эхо чьих-то шагов, следующих за мной на расстоянии. Оборачивался я напрасно: улица оставалась прежней, равнодушно погружённой в свои дела. Но ощущение, что я не один, преследовало меня до самой гостиницы.

Впервые за многие месяцы я чувствовал что-то кроме апатии и усталости. Любопытство, надежду, даже некоторое возбуждение. Этот Холмс знал о Мюррее. Он видел то, что я только смутно чувствовал. Значит, я не сошёл с ума. Всё, что я ощущал эти месяцы, было реальным.

Мюррей действительно рядом. Он защищает меня. Но почему? Из простой преданности слуги к офицеру? Или была какая-то другая причина в тех гэльских словах, что прошептал умирающий шотландец?

Я пытался восстановить в памяти тот день, когда впервые встретил Мюррея. Он стоял передо мной в рядовом строю – рослый, рыжеволосый, с тем спокойным выражением лица, которое всегда выдавало в нём человека, для которого опасность была скорее рутиной, чем исключением. Он разговаривал с легким северным акцентом и обладал странным, почти зловещим умением появляться рядом именно тогда, когда это было нужно.

Вспомнился один вечер в Афганистане, когда мы застряли в ущелье, окружённые абсолютной тишиной – такой, что слышно было собственное дыхание. Именно тогда Мюррей, не произнося ни слова, вдруг положил мне руку на плечо и повёл в сторону. Через минуту в том самом месте, где я стоял мгновение назад, просвистела пуля. Мюррей, на мой молчаливый взгляд, лишь пожал плечами. И я, не задавая вопросов, принял его объяснение.

Теперь, оглядываясь назад, я понимал: его инстинкты были чем-то большим, чем врождённое чутьё солдата. Он словно предчувствовал судьбу – свою и мою.

Я вернулся в свою маленькую комнату на Стрэнде. Зажёг лампу и сел на край кровати. Рука моя непроизвольно потянулась к медальону, который я носил под рубашкой. Это был единственный предмет, оставшийся у меня от Мюррея, его полковой знак, который непонятно каким образом оказался на моей шее в тот последний день.

Я держал медальон в руке, разглядывая его при свете лампы. Знак Пятого Нортумберлендского стрелкового полка с девизом "Quo Fata Vocant". "Куда зовёт судьба".

– Мюррей, – прошептал я в пустоту комнаты. – Если ты действительно здесь, если ты слышишь меня… я благодарен тебе. За всё.

На несколько мгновений мне показалось, что воздух в комнате стал теплее, плотнее. Словно в ответ на мои слова. Затем ощущение прошло, но оставило после себя чувство покоя, которого я не испытывал давно.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и впервые за месяцы заснул без кошмаров. Мне снился Мюррей, не окровавленный и умирающий, каким я видел его в последний раз, а живой и улыбающийся, каким он был в лучшие дни нашей службы. Во сне он стоял у окна, глядя на меня, и в его глазах была такая преданность и забота, что я проснулся со слезами на щеках.

Утро застало меня в странном настроении. С одной стороны, я чувствовал себя более отдохнувшим, чем за весь последний месяц. С другой, меня мучило беспокойство о предстоящей встрече с Холмсом. Что я знал о нём? Почти ничего. Стэмфорд говорил о нём как о чудаке, одержимом наукой. Он бил трупы палками, проводил странные эксперименты, и, что самое невероятное, он видел духов.

Но несмотря на всю странность ситуации, я не мог отрицать, что чувствую какое-то влечение к этому человеку. Может быть, потому что он был первым, кто не счёл меня сумасшедшим, когда речь зашла о Мюррее. Может быть, потому что в его пронзительных серых глазах я увидел отблеск того же одиночества, которое так хорошо знал сам.

Я вышел из гостиницы раньше обычного, надеясь пройтись и тем самым успокоить нарастающее волнение. Лондон просыпался неохотно: молочницы скользили мимо с корзинами, уличные подметальщики лениво скребли мостовую, а редкие прохожие спешили скрыться в тумане, который стелился по земле плотным молочным слоем.