Юрий Выставной – Этюд в темных тонах… (страница 6)

Однажды вечером, когда Холмс находился в очередном периоде отдыха и мы оба остались дома, я решился задать ему более личные вопросы. Мы сидели в гостиной после ужина, и располагающая атмосфера, казалось, благоприятствовала откровенности.

– Холмс, – начал я осторожно, – не сочтите за бестактность, но мне интересно узнать больше о вашем прошлом. Где вы получили образование? Ваши родители живы?

Лицо Холмса на мгновение приняло отстранённое выражение, словно он обдумывал, что именно и сколько может рассказать.

– Моё прошлое, доктор, не самая увлекательная тема для беседы, – ответил он наконец. – Скажу лишь, что меня похитили в возрасте десяти лет. Родителей своих я почти не помню, лишь смутные образы, словно из сна. После похищения я жил далеко от Англии, в горной стране на востоке, где получил образование весьма необычного толка.

Он замолчал, давая понять, что тема закрыта. Я хотел расспросить подробнее, но что-то в его взгляде остановило меня. Очевидно, воспоминания эти были для него болезненными или по какой-то причине запретными.

– Простите, если я задел больную тему, – сказал я.

– Не беспокойтесь, доктор. Просто некоторые вещи лучше оставить в прошлом. – Холмс встал и подошёл к своей книжной полке. – Скажите лучше, интересуетесь ли вы чтением?

Я согласился, что да, хотя в последнее время читал мало. Холмс кивнул и больше не возвращался к разговору о своём прошлом. Я же понял: чем больше я изучаю Холмса, тем больше тайн обнаруживается в его личности. Это одновременно раздражало и притягивало меня.

В последующие дни я не мог не заметить, что Холмс обладает обширными и странными познаниями. Его интересы часто не соответствовали традиционным наукам, преподаваемым в университетах. Он мог часами рассуждать о свойствах редких ядов или методах определения давности пятен крови, но совершенно не интересовался политикой или литературой. Однажды я упомянул в разговоре имя Томаса Карлейля, и Холмс простодушно спросил, кто это такой.

Но более всего меня поразила его библиотека. Я уже отмечал, что большинство книг на его полке были старинными фолиантами. Как-то раз, когда Холмс отлучился, я не удержался и подошёл поближе, чтобы рассмотреть корешки. Многие книги были на латыни, что ещё можно было объяснить медицинским или химическим образованием. Но некоторые тома были написаны на языках, которых я не узнавал. Один особенно толстый фолиант в тёмно-коричневом кожаном переплёте привлёк моё внимание. Я осторожно снял его с полки и открыл.

Страницы были покрыты странными знаками, не похожими ни на один алфавит, который мне доводилось видеть. Иллюстрации изображали геометрические фигуры, звёздные карты и символы, значение которых оставалось для меня загадкой. В этот момент дверь открылась, и вошёл Холмс.

– Интересная книга, не правда ли? – спокойно заметил он, видя меня с фолиантом в руках.

Я смутился, чувствуя себя застигнутым за недостойным занятием.

– Прошу прощения, я не удержался от любопытства. Что это за книга? На каком языке она написана?

Холмс подошёл ближе и взглянул на открытую страницу.

– Это очень старая книга, доктор. Трактат по древней философии и астрологии. Язык давно мёртв, и лишь немногие могут его прочесть.

– А вы можете?

– До некоторой степени, – уклончиво ответил Холмс. – Но это довольно специфические знания, вряд ли они заинтересуют вас, как врача.

Мне захотелось расспросить его о книге подробнее, однако Холмс уже склонился над своими химическими колбами, давая понять, что разговор окончен, но моё любопытство уже было разбужено. Чтобы проверить, что на самом деле представляет из себя библиотека Холмса и нет ли тут преувеличенной таинственности, я решился на небольшой эксперимент.

На следующий день, когда Холмс ушёл по своим делам, я снова взял тот же фолиант с полки. На этот раз я действовал с определённой целью. Тщательно завернув книгу в бумагу, я отправился в публичную библиотеку Лондона, надеясь получить консультацию у кого-нибудь из учёных библиографов.

Главный библиотекарь, пожилой джентльмен с седыми бакенбардами и золотыми очками, принял меня в своём кабинете. Я развернул книгу и объяснил, что хотел бы узнать о её происхождении и языке.

Библиотекарь взял фолиант с почтительностью, которую обычно проявляют к древним артефактам, и долго изучал страницы, время от времени издавая удивлённые возгласы.

– Замечательно, – пробормотал он наконец. – Поистине замечательно. Где вы раздобыли эту книгу, сэр?

– Она принадлежит моему… знакомому, – уклончиво ответил я. – Можете ли вы определить язык?

– С определённостью сказать трудно, – медленно проговорил библиотекарь, всё ещё перелистывая страницы. – Но я склонен полагать, что это один из восточных языков, возможно, тибетский или санскрит в очень архаичной форме. Судя по состоянию пергамента и чернил, книге не менее трёхсот лет. Это чрезвычайно ценный экземпляр. Ваш знакомый… он коллекционер?

– Что-то вроде того, – пробормотал я, внезапно ощутив неловкость. Что, если Холмс придаёт этой книге особое значение? Что, если я совершил серьёзную бестактность, вынеся её из дома без разрешения?

Я поспешно поблагодарил библиотекаря и вернулся на Бейкер-стрит. К счастью, Холмса ещё не было дома, и я успел вернуть фолиант на место.

Глава V. За гранью понимания

Остаток дня я провёл в состоянии тревожного ожидания. Каждый скрип на лестнице заставлял меня вздрагивать, каждый шум за дверью казался предвестником неприятностей. Я пытался читать вечернюю газету, но строки расплывались перед глазами.

К вечеру я почти убедил себя, что всё обошлось. Холмс вернулся в обычном расположении духа, даже напевал что-то себе под нос, разбирая корреспонденцию. Миссис Хадсон накрыла на стол, и мы принялись за ужин. Я уже начал расслабляться, когда понял, что слишком рано праздную победу.

Мы сидели за столом, и я старался выглядеть как можно более невозмутимо, когда Холмс внезапно поднял на меня взгляд и с лёгкой усмешкой спросил:

– Скажите, Ватсон, смогли ли вы прочитать хоть одно слово в книге, которую брали сегодня с моей полки?

Я закашлялся и чуть не подавился супом.

– Я… как вы…

– О, это было совсем несложно заметить, – продолжал Холмс, явно наслаждаясь моим замешательством. – Книга стояла не совсем на том месте, где я её оставил. Вы весьма аккуратно вернули её, но всё же под небольшим углом.

Я молчал, не зная, что сказать.

– И скажите, понравилась ли эта книга библиографам из Лондонской публичной библиотеки? – спокойно добавил Холмс, возвращаясь к своему ужину. – На корешке остался едва заметный отпечаток зелёных чернил, которым ведут записи сотрудники в этой библиотеке.

Я покраснел до корней волос.

– Холмс, я приношу свои извинения. Это было бестактно с моей стороны…

– Ничего страшного, доктор, – перебил он, не поднимая глаз от тарелки. – Любопытство – естественное качество для человека вашего ума. Впрочем, в следующий раз, если вам понадобится что-то узнать, просто спросите меня. Это избавит вас от необходимости таскать тяжёлые фолианты через весь Лондон.

Он больше не возвращался к этой теме, и я был благодарен за его такт. Но инцидент этот преподал мне урок: Холмс замечал гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, и немногое ускользало от его внимания.

Были и другие странности, которые я наблюдал в те первые недели нашего совместного проживания. Одна из них касалась музыки. Холмс превосходно играл на скрипке. Я знал это с самого начала, он не раз, по моей просьбе, исполнял любимые мною мелодии – сонаты Моцарта, «Песни без слов» Мендельсона и другие произведения. Его игра была технически безупречной и эмоционально насыщенной.

Но когда Холмс оставался один в гостиной, характер его музицирования менялся. Он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и водил смычком по струнам, извлекая звуки, которые трудно было назвать мелодией. Иногда это были протяжные, печальные ноты. Иногда – отрывистые, резкие звуки. Казалось, он импровизировал, повинуясь какому-то внутреннему ритму, недоступному для других.

Однажды вечером, когда эти странные звуки продолжались особенно долго, я не выдержал и вышел из своей спальни в гостиную. Я постарался войти тихо, не желая прерывать Холмса, и то, что я увидел, заставило меня замереть на пороге.

Холмс сидел в кресле с закрытыми глазами, водя смычком по струнам. Скрипка издавала странные, почти гипнотические звуки, то высокие и пронзительные, то низкие и гудящие. Но не это поразило меня больше всего. На столе перед Холмсом стояло несколько свечей – я отчётливо помнил, что видел их там раньше в подсвечниках. Теперь же свечи парили в воздухе примерно на фут выше поверхности стола, медленно покачиваясь в такт музыке.

Пламя свечей вело себя столь же странно. При извлечении высоких нот огонь разгорался ярче, вытягиваясь вверх острыми языками. При низких – приглушался почти до полного угасания. А когда Холмс проводил смычком особенно медленно и протяжно, пламя всех свечей одновременно отклонялось в сторону, становясь почти параллельным столу, словно на него дул сильный ветер. Но воздух в гостиной был совершенно неподвижен.

Я стоял, не в силах пошевелиться, зачарованный этим невероятным зрелищем. Холмс продолжал играть, погружённый в какое-то состояние глубокой концентрации. Его лицо было спокойным и безмятежным, но в складке между бровей читалось напряжение.