Юрий Вяземский – Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2 (страница 8)

1 (1) О Людовике, впоследствии прозванном Благочестивом, написано, пожалуй, не меньше, чем о его отце императоре Карле. И если нашего глубокоуважаемого читателя заинтересует этот правитель, он легко и без нашей помощи сможет самостоятельно ознакомиться с этой исторической фигурой. Нас же сей Людовик интересует лишь постольку, поскольку в его правление совершалось взросление и становление героя нашего повествования, Ингвара, сына Ингмара. Правду сказать, сам по себе Людовик не представляет для нас особого интереса.

Разве что несколькими беглыми штрихами набросаем эскиз к портрету этого человека, дабы подчеркнуть разительное несходство нового волею Судьбы императора с его великим предшественником.

(2) Мы уже говорили о том, что год назад Ингвару с трудом удалось разглядеть Людовика в толпе его свиты (7.2.2). В отличие от Карла, который всегда и везде приковывал к себе внимание, Людовик был всегда незаметен, даже когда сидел на троне, потому что намного его притягательнее были люди, его окружавшие.

(3) Карл даже в старости выглядел как истинный vir, со всех сторон virilis, fortis, то есть как подобает выглядеть мужчине и мужу. – Людовик не унаследовал его внешней мужественности; он, как свидетельствуют знающие люди, был очень похож на свою мать, Хильдегарду, и если бы не усики и весьма короткая для франка бородка, его легко можно было бы принять за женщину; казалось, он эту бородку себе нарочно приклеил.

(4) Мы не раз описывали, как оглушительно хохотал и как безудержно радовался жизни Карл Великий. – Людовик ни разу не возвысил свой голос, и, по словам Тегана, когда на больших праздниках для народного увеселения, глядя на представления актеров и мимов, ему приходилось смеяться, он делал это, что называется, из-под палки и ни разу не показал в смехе свои ослепительно белые зубы. Зато горестным чувствам он был склонен давать волю. Но если Карл горевал так же буйно и громко, как веселился, то Людовик плакал тихо и жалобно; даже когда плакал не от горя, а от умиления. Скучным он был человеком.

(5) Pius прозвали его потомки. Но это слово можно по-разному переводить: набожный, благочестивый, добродетельный, жертвенный, милостивый и так далее. Людовик всем этим определениям старался соответствовать и старался всегда, тогда как отец его, Карл, то и дело позволял себе быть и ненабожным, и немилостивым, и уж никак не благочестивым. Достаточно указать на то, как они оба постились. Карл постился радостно и легко нарушал пост, когда он его радости препятствовал. Людовик держал пост неукоснительно, непременно, ненарушимо, немилосердно ни к себе, ни к окружающим, которые во время этих долгих постов жили впроголодь. И по самым различным поводам имел обыкновение предписывать себе и своему окружению сверхурочные, трехдневные посты разной степени строгости.

(6) Хуго, как мы помним, однажды заметил, что Карл, как ребенок, играет в образование (6.7.4). – В отличие от отца, Людовик в образование не играл, а был воистину глубоко и широко по своему времени litteratus, doctus, eruditus, образованным человеком; его отец, играя, и к сыну приложил руку – Людовика с детства окружали лучшие учителя.

(7) Добавим к сказанному, что Людовик был человеком осторожным. Но его осторожность была, во-первых, чрезмерной, почти трусливой, во-вторых, недальновидной и, стало быть, в итоге опасной могла стать его осторожность. Карл эту диалектику в критические моменты понимал – Людовик даже не чувствовал.

Ну и довольно, пожалуй.

2 (1) В середине марта восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова новый император добрался из Тионвиля до Ахена и, как сообщают анналы, «наследовал отцу со всеобщего согласия и желания франков».

Но еще до прибытия в столицу Людовик приказал взять под стражу любовников своих сестер, чья легкомысленная жизнь уже давно его возмущала, а самих сестер разослал по монастырям в их владениях, полученных от отца. И прочее сборище женщин и их нахлебников он велел удалить из Ахена, за исключением лишь немногих особ, которых он счел пригодными для служения королю. Нищих и падких на деньги привратников выгнали из дворца, а фокусников и жонглеров отлучили от церкви как пособников дьявола. Для выполнения этого приказа были назначены четыре судьи с особыми полномочиями; они-то и занимались выселением, выдворением, заключением в монастырь или отлучением. Скажем попутно, что так частенько поступал Людовик – чужими руками наказывал.

(2) Своих незаконнорожденных мужских родственников – а их, как мы знаем, во дворце было немало – он на первых порах не отдалил от себя, а, напротив, к себе крепко и неотступно привязал. И в первую очередь пфальцграфа Валу. Он больше всего боялся, как бы Вала, внук прославленного Карла Мартелла и, стало быть, двоюродный дядя Людовика, занимавший первое место при императоре Карле, не замыслил чего-либо против него. Но тот не только смиренно вверил себя воле Людовика, но и подчинил новому императору первых людей государства. Франкская знать радостными толпами поспешила к Людовику, когда он достиг ворот Ахена.

Трех своих юных единокровных братьев – Дрого, Хуго и Тьери-Теодориха Людовик сделал своими сотрапезниками и предписал, чтобы они воспитывались при нем во дворце и никуда оттуда не отлучались.

Нитхарда, сына Берты и, стало быть, незаконного племянника, Людовик также оставил при дворе.

(3) Первым делом, прибыв во дворец, Людовик велел показать ему отцовские сокровища в золоте, серебре, драгоценных камнях и всякой утвари. Своим единокровным родственникам он не дал ничего, своим сестрам передал их законную долю, а самую большую часть сокровищ частично отправил в Рим, частью распределил между священниками и бедными, странниками, вдовами и сиротами. Себе он ничего не оставил, кроме треугольного серебряного стола, на котором была прорисована карта мира; как объясняет Теган, Людовик удержал столик в память об отце, однако возместил его другими ценностями, которые отдал во спасение души усопшего.

(4) Многочисленных советников Карла Людовик стал удалять от двора, но делал это осторожно и постепенно, не скопом, а по одному, с интервалами, и не сразу, а через несколько месяцев, через год, через два года, заменяя их близкими себе людьми.

Сразу при дворе утвердились лишь немногие. Они приехали вместе с Людовиком и еще до этого были его ближайшими советниками. То были бенедиктинский монах Бенедикт Анианский; Хильдвин, аббат Сен-Дени; Эббон, который когда-то воспитывался вместе с Людовиком, а через год стал архиепископом Реймса; прелат Элизахар, который в Аквитании уже шесть лет был канцлером. Всё это, как мы видим, были люди церковные.

При этом Вала остался пфальцграфом, Хильдебальд – дворцовым капелланом, Бурхард – коннетаблем, Эберхард – сенешалем. Их сменили другие люди лишь через год. Почти сразу покинул дворец разве что Теодульф: его Людовик отправил в Орлеан, епископом которого он вообще-то был уже почти тридцать лет. И брату Валы, Адельхарду, когда тот привез из Милана своего воспитанника, короля Италии Бернарда, дабы Бернард присягнул новоявленному императору, – почтенному Адельхарду неожиданно для него было велено приступить к основанию на реке Везер нового монастыря. Он получил название Новый Кореей, потому что в нынешней Пикардии был еще один Кореей или Корби, основанный почти два столетия назад королевой Батильдой. Туда, на Везер, и отправился двоюродный дядя Людовика.

(5) К Людовику прибыли три его сына: девятнадцатилетний Лотарь, семнадцатилетний Пипин и восьмилетний Людовик. Ингвару всех их удалось внимательно рассмотреть. Ингвар не мог не заметить, что пышно, по-итальянски одетого Лотаря Людовик выделял из своих сыновей, смотрел на него с нежностью. Всезнающий Дрого не преминул сообщить, что у императора Людовика был брат-близнец по имени Лотарь; тот умер еще во младенчестве и, дескать, отсюда и имя для первенца, и особые чувства к нему.

Пипин, второй сынок императора, отличался удивительной красотой лица и соразмерностью тела, но был еще более женственен, чем его отец, неряшлив во всем и капризен едва ли не в каждом поступке.

Ничего особенного в облике восьмилетнего Людовика Ингвар не обнаружил, и старший Людовик смотрел на него ласково, но снисходительно, как смотрят на маленьких несмышленышей.

Император скоро отослал двух своих сыновей: Лотаря – в Баварию, Пипина – в Аквитанию. Маленького Людовика он оставил при себе.

(6) И вот, когда эти двое уехали, Ингвару, как это с ним часто случалось, приснился сон, похожий на видение наяву: будто уехал маленький Людовик, а остались Лотарь и Пипин. Ночью они прокрались в спальню отца, Пипин сдернул с него одеяло, а Лотарь столкнул императора на пол и сам возлег на королевское ложе. И тут вдруг возвращается маленький Людовик и, то смеясь, бегает вокруг постели, то плача, гладит по голове сброшенного отца.

Полагаем, что те наши читатели, которые знакомы с историей франков, в наших комментариях не нуждаются, а тем, кто с ней не знаком или запамятовал, мы со временем кратко расскажем, что произошло шестнадцать лет спустя.

3 (1) Perse наступил момент, когда обратили внимание на Ингвара и встал вопрос, что делать с этим двенадцатилетним то ли заложником, то ли пригретым подкидышем, то ли пажом Карла. Пфальцграф Вала докладывал Людовику, упирая на целый ряд обстоятельств. Primo, Карл ценил этого мальчишку за то, что он приносит удачу. – «Удача – понятие не христианское и мне оно чуждо», – ответил Людовик. Secundo, продолжал Вала: мальчик изучил франкские диалекты, от рождения говорит на норманнском и славянском и его уже несколько раз использовали как переводчика. – «Разве перевелись у нас умелые толмачи, и мы должны прибегать к услугам мальчишки-варвара?» – был ответ. Tertio, настаивал Вала: этот варвар уже не варвар, так как крещен при участии самого императора. – «Варвар в глубине души, как правило, остается язычником», – так возразили. Quarto, не сдавался ходатай: ободриты – народ ненадежный, и иметь при дворе внука великого князя в качестве заложника… – На этот аргумент Людовик даже не стал отвечать, махнул рукой и объявил: «Он, как мне доложили, занимается предсказаниями. Я этого не люблю. Чтобы я его больше не видел».