Юрий Вяземский – Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2 (страница 7)

(8) У двери в пиршественный зал поставили парадно одетых Дрого и Хуго. Проходя в двери, Карл оказался ближе к Хуго, а Людовик – к Дрого. Ингвар в наряде пажа шел за коронованными. И ему как будто вдруг кто-то шепнул на ухо: он будет хоронить его, брат брата. Шепот был настолько четкий и явственный, что Ингвар обернулся. Но никому из шедших за ним этот голос не мог принадлежать. Да и слова были произнесены на славянском языке…

3 (1) Людовик еще целый месяц оставался в Ахене. Отец и сын ежедневно вместе молились; вместе трапезничали без всяких излишеств; призвав на подмогу Теодульфа и двух знатоков греческих и сирийских писаний исправляли некоторые книги и в том числе начали исправлять Евангелия о Христе.

(2) В середине ноября, почтив сына богатыми и многочисленными дарами, Карл отпустил его в Аквитанию, его королевство. При расставании, как нам сообщает Теган, «они обнялись и поцеловались и, радуясь взаимной любви, начали плакать». Ингвар при этом прощании не присутствовал, но Хуго потом утверждал, что плакал один только Карл; он чем дальше, тем слезливее становился.

Кстати сказать, как только в Ахен приехал Людовик, Карл перестал обращать внимание на Ингвара, ну, разве что изредка удивленно или насмешливо на него глянет, дескать, а это что за явление. Он и после отъезда сына с Ингваром не заговаривал.

(3) Зато женщинам не давал проходу. Аделинда и Регина сменяли друг друга в его опочивальне, иногда в один и тот же день. Не пропускал он и молодых смазливых служанок; и если не делил с ними ложе, то редко проходил мимо них без какой-нибудь бесстыдной выходки. Однажды после вечернего застолья он был в таком игривом настроении, что стал в темноте распутно заигрывать с Теодорадой, а когда разглядел, что это его собственная дочь, ничуть не смутился и радостно хохотал.

О проделках старого императора шептался весь двор, особенно женщины, некоторые с восхищением, некоторые с насмешкой и очень немногие с осуждением, как, например, Берта.

Карлу было семьдесят лет от роду, а кое-кто утверждает, что семьдесят два; сам он по-разному определял свой возраст.

(4) В конце декабря Карл наконец вспомнил об Ингваре. Он стал собираться на охоту и велел «мальчику для удачи» тоже готовиться к отъезду в Арденны.

Однако охота не состоялась. После бани Карл подхватил лихорадку и слег в постель.

Он вызвал к себе Ингвара и стал… благодарить его за свое спасение! Длинные и витиеватые его излияния коротко можно представить таким образом: Ингвар всегда приносил удачу своему повелителю (тут шел длинный перечень примеров) и в этот раз он ему также удачу принес – проклятая лихорадка настигла Карла дома перед отъездом, а не после него – в диких зимних горах (шло красноречивое описание тяжких охотничьих условий), где ему, пожилому человеку, было бы куда труднее поправить свое здоровье.

Ингвара не удивили подобные рассуждения.

(5) Не удивил его и другой разговор с императором. Через несколько дней, продолжая недужить, Карл снова вызвал подростка к себе в опочивальню и принялся рассказывать ему… о своих женах! Он так долго и подробно о них вспоминал и рассказывал, что проголодался и велел подать себе и своему слушателю обед; Ингвару и вино было предложено, но тот отказался.

Основным посылом этого рассказа была мысль о том, что он, Карл, просто не мог жить без женщин, и что именно женщины сделали из него Карла Великого, как его теперь некоторые называют. Первая его жена, Химильтруда, стройная, нежная, целомудренная, превратила его из робкого юноши в уверенного молодого человека. Но, увы, ему пришлось расстаться с любимой женщиной, потому что надо было жениться на нелюбимой Дезире, дочери Ломбардского короля, чтобы брату, Карломану, не достался в придачу к Бургундии еще и лучший кусок Италии. Хоть и нелюбимая, она тем не менее подарила ему королевство. Однако, когда Карломан умер, Карл тут же развелся с постылой уродиной и женился на любимой красавице по имени Хильдегарда. Она была прелестна, как никакая франкская женщина – такие слова Карл велел потом написать на ее надгробии. Она вдохнула в него бесстрашие и целеустремленность. Именно с ней он отправился в свой первый поход на упрямых саксонцев. Она всегда была рядом, в походах и разъездах. Она подарила Карлу четырех сыновей и пятерых дочерей. Когда на одиннадцатом году замужества она умерла, не выдержав тягот походной жизни, все королевство ее оплакивало. И он, Карл, говорил и не устает повторять, что эта прекрасная женщина сделала из простого правителя франков императора Запада, хотя она умерла задолго до того, как в Риме его венчали императорской короной.

О четвертой жене, Фастарде, Карл говорил сердито и противоречиво: любимая, мол, но жестокая, страстная, но подозрительная, умная, но часто безумная; из-за нее, дескать, Карл допустил много ошибок, вызвал недовольство при дворе и два опасных заговора. Но именно она, Фастарда, научила его разбираться в женщинах и понимать, какую великую опасность они могут представлять для правителя, каким бы великим блаженством они его не одаривали. Расставшись с Фастардой, он в пятьдесят лет обрел вторую молодость и с ласковыми и покорными женщинами уверенно двинулся к императорскому трону.

О Лютгарде и многих других своих возлюбленных он говорил умиротворенно и благодарно. И несколько раз повторил, что всем им обязан и всем изъявлял свою благодарность. Однако, увы, законными женами не мог их сделать из опасения, что в них «может вселиться безумие Фастарды».

Ингвара не удивляло, что император Запада, Карл Великий, всё это рассказывает ему, двенадцатилетнему ободритскому заложнику: он чувствовал, что Карлу захотелось вспомнить и поговорить о своих женах и что ему это легче всего сделать в присутствии такого слушателя, на которого он и не смотрит, о присутствии которого часто забывает, погружаясь в воспоминания, в прошедшую жизнь, в прошлые радости и печали.

Другое удивляло Ингвара. Он чувствовал, что эта беседа, которую и беседой не назовешь – последняя между ним и его благодетелем Карлом. И чем дальше, тем меньше он понимал, откуда это странное чувство: не было никаких видений, никто не шептал ему на ухо – была лишь уверенность в том, что больше они не встретятся наедине, и эта уверенность росла и крепла.

(6) Это была последняя трапеза императора. Потому как через несколько дней лихорадка усилилась, и Карл, как он всегда делал при лихорадке, решил воздержаться от пищи, полагая, что воздержание сможет если не прогнать болезнь, то, по крайней мере, ослабить ее. Но тут к лихорадке присоединилась боль в боку, которую призванный греческий доктор назвал плевритом. Карл все еще продолжал воздерживаться от еды, подкрепляя тело лишь редким питьем.

На седьмой день, после того как он слег в постель, когда боли сделались невыносимыми, Карл потребовал то, что христиане называют святым причастием. Теган утверждает, что императора причащал телом и кровью Христа Хильдебольд. Тот же Теган в своем сочинении, которое спустя много лет ему велел составить Людовик Благочестивый, описывает, как, дескать, на следующее утро, на рассвете, Карл поднял правую руку и так сильно, как только мог, покрыл крестным знамением чело, грудь и все тело. Потом сложил на груди руки, закрыл глаза и едва слышно запел: «В руки твои, Господи, предаю дух мой».

Он все это сочинил, Людовиков биограф!

Начать с того, что Хильдебольд, узнав о болезни императора, выехал из Колони, но не успел застать Карла в живых. Короля исповедовал и причащал Теодульф, пьяный от горя и от вина. Далее, Теган при кончине Карла не присутствовал, а те, которые были у его одра, ни о каком его пении не свидетельствовали, согласно указывая на то, что в последнее мгновение Карл протянул руку к стоявшим, и эту руку схватил и стал покрывать поцелуями Хуго, его незаконный; – он стал последним, которого коснулся великий Карл.

Наконец, Карл умер не на следующее утро на рассвете, а в три часа пополудни, на седьмой день своей болезни, в пятый день перед февральскими календами, или 28 января по христианскому счету.

(7) Сперва сомневались, где надлежит хоронить усопшего, ибо Карл при жизни не оставил об этом никаких распоряжений. Но затем все согласились, что не найти для гробницы места достойнее, чем та базилика, которую сам он когда-то воздвиг Христу и в честь святой Матери.

Тело его было омыто и убрано, внесено в церковь и погребено в нише в сидячем положении, с золотой короной на голове, со скипетром в руках, на которые были надеты рыцарские перчатки.

Поверх гробницы позже была воздвигнута позолоченная арка с портретом и надписью, которая гласила: «Под этим камнем покоится тело Карла, великого и правоверного императора, который заметно расширил королевство франков и счастливо правил им сорок семь лет».

Похороны совершались при великом плаче народа, причем особенно сильно императора оплакивали женщины, и те, которые побывали в его постели, и те, которым хотелось в ней побывать, – так потом сострил Хуго и заплакал.

Ингвар не плакал. Вернее сказать, он не плакал, когда находился в гуще народа и среди друзей. Но когда добрался до своей комнатушки и остался наедине, заплакал и зарыдал, горько и безутешно, как никогда не плакал до этого.