Юрий Верхолин – Между двумя мирами (страница 49)

Голос вслух получился вежливым:

– Ты хочешь, чтобы я им понравилась?

– Я хочу, – сказал он, – чтобы ты не сделала глупостей. На данном этапе договорённостей это… недопустимо.

На минуту ей показалось, что он сам с трудом верит в то, что говорит. Но только на минуту.

– А что считается глупостью? – спросила она. – Делиться своими мнениями? Дышать? Смотреть не туда?

– Дивья, – строго сказал он. – Это не смешно.

– Мне не смешно, – спокойно ответила она. – Вот уже довольно долго.

Мать слегка повела плечом, как от удара. Отец сжал губы в тонкую линию. Несколько секунд за столом было слышно только лёгкое звяканье ложки о фарфор.

– То, что происходит, – это шанс, – произнёс он. – Для семьи. Для тебя.

– Шанс на что? – она подняла глаза. – На пожизненный контракт?

– На безопасность, – резко ответил он. – На место. На статус. На то, чтобы твоя жизнь не зависела от случайностей и whims людей вроде… – он осёкся, но она поняла, кого он имел в виду.

– Вроде него? – уточнила она. – Или вроде моего… старого друга, который умеет жить на съёмных квартирах?

Он посмотрел на неё долгим, усталым взглядом.

– Люди, не понимающие масштаб ставок, всегда думают, что бегство – это решение, – сказал он. – Твой брат так думал.

Имя не прозвучало, но висело между ними.

Викас.

Тот, кто ушёл не туда и не так, как хотел отец.

– И что с ним стало? – спросила она, хотя знала, что ответ не изменился за все эти годы.

– Его нет, – сказал отец. – Он потерял всё. Я не хочу, чтобы ты повторила его путь. Мне не нужна ещё одна смерть в живом теле.

Она опустила взгляд в чашку. Кофе был чёрным, гладким, как бездна.

– Тогда, может, не надо отдавать меня людям, у которых «смерть в живом теле» – отрасль бизнеса? – тихо сказала она.

Он резко поставил чашку на блюдце. Звук разрезал воздух.

– Ты не знаешь, о чём говоришь.

– Ты тоже, – ответила она. – Ты видел его вчера? Слышал?

Отец задержал взгляд на ней ещё секунду – и отвернулся.

– Одежда для встречи в гардеробной, – произнёс он, как приговор. – Без экспериментов, без «настроения». Всё должно быть… как надо.

Она усмехнулась.

– Как всегда, – сказала она. – Как надо.

Она выбирала платье так, как выбирают упаковку для товара. Ничего вызывающего, ничего слишком яркого, ничего, что могло бы быть интерпретировано. Кремовый, мягкий, спокойный цвет. Ткань, которая подчёркивает фигуру, но не бросается в глаза.

«Невеста, но ещё не жена», – подумала она.

Слуга помог застегнуть молнию на спине.

– Вы очень красивая, мем-сахиб, – выдохнул он, не удержавшись.

– Это не ко мне вопрос, – ответила она. – Это к стилистам.

Он смутился и исчез.

Она осталась перед зеркалом одна.

В отражении – женщина, которая, по идее, должна радоваться: хороший дом, богатый жених, будущий альянс, фотографии в журналах, «успешная история».

Внутри – пустота. Не чёрная, не драматическая. Просто ровная. Как белая комната, в которой кто-то поснимал все картины.

Она коснулась браслета на запястье – металлический, тяжёлый. Подарок от Вираджа. Тот самый, который он защёлкнул на ней так, будто ставил печать.

«Чтобы ты помнила, – сказал он тогда. – Ты моя невеста даже без кольца».

Она помнила.

– Пора, мем, – заглянула в дверной проём мать. – Они подъезжают.

Дом подготовился к визиту так же, как готовится к визиту высокопоставленных чиновников. На подъездной дорожке подмели каждую пылинку. В саду садовник проверил, чтобы не было сухих листьев. Слуги переоделись в форменные курты понаряднее.

Иногда Дивье казалось, что самому дому важно произвести впечатление не меньше, чем людям.

Она стояла в гостиной, у окна, откуда было видно ворота. Отец – у камина, спиной, будто случайно. Мать сидела на краю дивана, как на экзамене. На столике – чай, сладости, фарфор, который доставали только «для важных семей».

Моторы услышали раньше, чем увидели машины.

Сначала загудел один двигатель, потом второй. Во двор въехал не кортеж – всего две машины, но этого было достаточно. Первая – чёрный внедорожник с одинаковыми, как братья, мужчинами внутри. Вторая – седан, блестящий, как отполированная витрина.

– Не выходи, – тихо сказал отец, когда она чуть двинулась. – Пусть войдут сами.

«Ах да, – подумала она. – Мы же не подаёмся к столу. Нас подают.»

Дверь открылась. Сначала вошли двое из охраны – незаметно, но так, чтобы всё проверить взглядом. Потом – она, мать Вираджа: женщина в дорогом сари, с лицом, в котором косметологи исправили больше, чем генетика дала. Улыбка – дорогая, выученная, безупречная.

И следом – он.

Вирадж входил так, как входят в бар, где его знают. Без официальной серьёзности, без показного уважения – с лёгким, почти ленивым интересом. На нём был светло-бежевый костюм, слишком дорогой, чтобы быть удобным, и рубашка без галстука. Часы на запястье стоили, наверное, как весь годовой доход повара.

Но не это делало его заметным.

Он двигался с той расслабленностью, которую даёт уверенность: здесь не может случиться ничего, что будет против тебя.

– Мистер Радж, – произнёс он, и голос у него был тёплый, почти дружеский. – Рад наконец прийти к вам не только на переговоры.

Отец улыбнулся тем выражением, которое она знала: «улыбка для людей, которые тебе нужны».

– Вирадж, – сказал он. – Добро пожаловать. Дом открыт для вас.

«Дом-то открыт, – подумала она. – А я?»

Они обменялись рукопожатием – слишком долгим, слишком крепким, в этом рукопожатии было больше измерения сил, чем приветствия. Мать поднялась, перекинулась несколькими фразами с матерью Вираджа. Женщины делали вид, что интересуются платьями, благотворительностью и меню на свадьбе. Мужчины говорили о «рынках» и «ситуации в Дели».

Вирадж повернулся к ней только после того, как убедился, что все ритуалы выполнены.

– Дивья, – протянул он её имя, как слово из рекламы. – Ты сегодня выглядишь… опасно хорошо.

Она улыбнулась краешком губ.

– Для кого опасно? – спросила она.

– Для моих планов, – усмехнулся он. – Если ты будешь так отвлекать, я забуду, о чём вообще хотел говорить.

Мать хихикнула, как по сигналу. Отец сделал вид, что его это забавляет.

Вирадж подошёл ближе, нарушая дистанцию ровно настолько, чтобы никто не мог сказать, что это неуместно. Он пах дорогим одеколоном и чем-то ещё – смесью табака и чужих вечеринок.