Юрий Верхолин – Между двумя мирами (страница 40)

Чёрный, без сахара.

Пока ждал, взгляд цеплялся за детали:

– мужчина у окна слишком часто смотрел на телефон, но экран у него был погашен;

– двое в деловых костюмах переговаривались так, как разговаривают охранники, а не консультанты;

– слева официант слишком уж плавно перемещался между столами, будто не обслуживал, а наблюдал.

Может, он стал параноиком.

А может – просто начал видеть мир таким, каков он есть.

Он стал дышать ровнее.

Сосредоточился.

Гул кондиционеров перекрывал дыхание людей. Но он всё равно чувствовал эту волну – ту, что возникает, когда в помещении работают люди, которые умеют убивать. Не военные. Хуже. Люди, для которых убийство – не трагедия, а инструмент.

Он знал этот тип. Видел его в Берлине, когда консультировал компанию, связанную с восточноевропейскими криминальными структурами. Эти люди не кричали, не угрожали – наоборот, были вежливы, аккуратны, внимательны. Они всегда чуть ближе, чем комфортно. Всегда становятся так, чтобы видеть твои руки.

Сейчас один из мужчин у входа сделал шаг вперёд. Не в его сторону. Просто шаг. Но этого было достаточно, чтобы Артём почувствовал, как внутри него что-то холодеет.

Они ждут.

Не нападения. Чего-то другого.

Сигнала.

Мысль проскочила так чётко, что он чуть не обернулся.

Он взял чашку, отпил глоток – чёрный кофе, такой же горький, как мысли.

Она придёт?

Она пришлёт кого-то?

Или этот зал – её способ сказать «беги»?

Он почувствовал, что сердце бьётся быстрее, чем должен биться орган здорового человека. Это не страх. Это ожидание.

Если бы кто-то спросил его, почему он пришёл, он бы не смог ответить. Потому что ответа нет. Потому что есть только правда:

Он бы пришёл в этот зал даже если бы знал, что выхода из него не будет.

Когда стрелка часов двинулась к половине первого, он понял:

сегодня он впервые за пятнадцать лет услышит её голос.

Даже если это будет последнее, что он услышит.

Он сделал ещё один глоток кофе, но вкус уже не чувствовал. Вкус исчез, как исчезают слова, которые повторяешь много раз – сначала становятся плоскими, потом пустыми. Осталось только тепло чашки и металлический привкус тревоги на языке.

За последние сутки он устал не физически – иначе было бы проще. Тело можно уложить, заставить замолчать. Но мысль… мысль продолжала работать, как мотор, в который налили слишком много масла: глухо, вязко, с перегревом.

В голове всплывали числа, суммы, подписи – те, что он увидел в отчётах «Нараяны». Их не должно было быть. И тем более их не должны были оставить там просто так, как забытый камень под ковром. Это была не ошибка. Это было предупреждение.

Тогда он ещё не знал – кому.

Теперь он подозревал – ему.

Он поймал себя на странной мысли:

а что, если всё это – его собственная иллюзия?

Город слишком шумный. Люди слишком чужие. Мысли – слишком острые. Когда долго живёшь один, начинаешь видеть врагов там, где просто тени. И друзей – там, где просто свет.

Но потом он вспомнил тот клочок газеты. Почерк. Дрожь линии.

Это не его иллюзия. Это была реальность чужого страха.

А страх – вещь материальная. Почти осязаемая. Он держал его в руках.

Он отодвинул чашку. Положил руку на колено. Сжал пальцы. Прислушался.

Ему хотелось встать. Открыть дверь. Уехать. Исчезнуть в трущобах, где никто не знает его имени. В прошлой жизни он бы так и сделал. Умел исчезать. Умел выбирать себя.

Но эта жизнь уже не была прошлой.

Здесь, за тысячу километров от дома, у него впервые за пятнадцать лет была причина остаться.

Она.

Он не знал, придёт ли она. Не знал, хочет ли она его видеть. Не знал даже, можно ли им быть рядом в одном помещении, не разрушая оба мира – её и свой. Но он знал главное:

Если он уйдёт – второй попытки не будет.

Он закрыл глаза. Вдохнул.

И вместе с воздухом в голову ворвалось воспоминание – слишком резкое, чтобы быть обычной памятью.

Та крыша.

Дождь.

Она стояла, сжимая край мокрого шарфа, и говорила что-то быстро, нервно, почти смеясь. Он не слышал слов – слышал только её голос, лёгкий, звенящий, словно колокольчик в ветре. Он хотел остаться, но поезд ждал, родители торопили, жизнь давила.

Он ушёл.

Она смотрела ему вслед. Не плакала. Просто стояла и смотрела.

Он вернулся через год – поздно. Она уже не была той девочкой.

Он вернулся через пятнадцать лет – ещё позже.

И теперь она принадлежала не себе.

А человеку, чьё имя говорили шёпотом.

Он открыл глаза. Взял салфетку. Положил её на колени. Всё должно было выглядеть естественно.

Но внутри него всё было неестественным. Слишком острым. Слишком ярким.

Как ты скажешь ей первое слово?

«Прости»?

«Я скучал»?

«Я люблю тебя»?

Нет. Эти слова – оружие. Они опаснее, чем пули Вираджа.

Он скажет другое.

Он скажет то, что скажет мужчина, который понимает, что рядом с ним может погибнуть не только он.

«Ты в порядке?»