Юрий Верхолин – Между двумя мирами (страница 30)

Он вновь обнял её за талию. На секунду его пальцы легли поверх того места, где, спрятанный складками сари, лежал кинжал.

Она почувствовала это и едва заметно напряглась.

– Расслабься, – прошептал он. – Ты сегодня королева.

– В этой сказке королев обычно в конце казнят, – ответила она таким же тоном. – Я просто экономлю время сценаристам.

Отец подошёл позже. Уже после первых фотосессий, после шампанского, после коротких речей о социальной ответственности бизнеса.

– Ты сегодня позоришь семью, – сказал он тихо, пока камеры отвлеклись на другого оратора. – Эти шуточки. Эти взгляды. Люди замечают.

– Люди замечают, – согласилась она. – Например, как ты продаёшь дочь бандиту под соусом благотворительности.

Он побледнел.

– Ты понятия не имеешь, во что ввязалась, – прошипел он. – Этот брак спасёт нас всех.

– Брак, который начинается с угроз, – сказала она, – редко заканчивается спасением.

– Он держит на нас компромат, – процедил отец. – На меня. На твоего брата. На тебя, если захочет. Ты должна выйти за него. Это не просьба, Дивья. Это приказ.

– Знаешь, что интересно, – ответила она. – Все мужчины в моей жизни используют на мне один и тот же глагол: «должна».

Она посмотрела туда, где у колонны, чуть в тени, стоял Артём с бокалом воды.

– И ни один не задаёт вопрос: «хочешь?»

– Твои желания давно не имеют значения, – сказал отец.

– Тогда не удивляйся, если однажды я начну делать что-то не по сценарию, – ответила она. – Раз всё равно.

Официант подошёл с подносом. Они одновременно отступили на шаг – кто от вина, кто от разговора.

Вечер тянулся, как слишком дорогая жвачка, вкус которой давно пропал, а выбросить жалко.

Под конец объявили сумму собранных средств. Зал дружно зааплодировал. Кто-то даже расчувствовался до слезы на камеру.

Артём стоял в стороне, глядя, как Дивья и Вирадж принимают поздравления, пожимают руки, улыбаются. На фоне баннера с логотипами благотворительных фондов и фармацевтических компаний они смотрелись идеально.

Если бы он не знал, что за этим стоит, он бы, может быть, тоже поаплодировал.

– Русский, – раздался рядом голос.

Он обернулся. Один из людей Вираджа. Тот самый, который весь вечер почти не пил, но внимательно смотрел.

– Мистер Петров, – уточнил тот. – У нас в Индии гостей принято отпускать живыми. Если они понимают намёки.

– Удивительно, – ответил Артём. – У нас тоже.

– Тогда, надеюсь, вы скоро уедете, – сказал тот. – Такие вечера лучше оставлять красивыми в памяти. Без… последствий.

– Никогда не был фанатом открыток, – сказал Артём. – А память у меня плохая.

– Бывает ещё другая память, – заметил мужчина. – Коллективная. Город помнит. Люди помнят. И люди, которые управляют людьми, – тоже.

Он улыбнулся так, как улыбаются перед тем, как закрыть дверь.

Когда всё наконец закончилось, когда музыка стала тише, а официанты начали понемногу разбирать посуду, Дивью вывели через отдельный выход. Её улыбка устала, но оставалась на лице, как приклеенная.

– Неплохо отыграла, – сказал отец в машине. – Ты строила из себя взрослую, но всё-таки справилась.

– Я давно взрослая, – ответила она. – Просто вы об этом забыли.

– Завтра будут фотографии, – продолжал он. – Пресса, соцсети. Все увидят, какая у нас прекрасная пара.

– Да, – сказала она. – Прекрасная картинка. Жалко, что внутри – порча.

Он повернулся к ней.

– Тебе не обязательно его любить, – сказал отец. – Тебе достаточно быть рядом. Любовь – для бедных.

– Тогда поздравляю, – сказала она. – Вырастили нищенку.

Дома, в своей комнате, она наконец сбросила сари, как сбрасывают панцирь. Золото положили в шкатулку. Тяжесть с плеч ушла, но внутри осталась.

Она подошла к окну. Город там жил своей жизнью. Где-то, в одном из многочисленных прямоугольников света, он сейчас, возможно, тоже стоял и смотрел в ночь.

На тумбочке лежал кинжал. Она взяла его, примерила к ладони.

– Если меня продают, – сказала она полушёпотом, – значит, больше нет сделки. Есть побег.

Она открыла нижний ящик стола. Там лежала старая, потрёпанная фотография. Две фигурки на крыше. Он и она. Под дождём. Сигарета у неё в руке, камень – в его.

Половина лица была слегка порвана. Вторую половину когда-то забрал он. Тогда это казалось играми.

Сейчас выглядело как пророчество.

Она зажала фотографию между пальцами, чувствуя бумажную шершавость.

– Ты сам виноват, – устало сказала она. – Обещал показать мне снег. В итоге привёл в ад.

Она положила фотографию рядом с кинжалом.

Два объекта. Две версии её будущего.

Где-то там, через пару кварталов, в номере с дешёвой мебелью, он сидел, уставившись в тот же прошлый, только с другой стороны разрыва.

Он думал, что уже однажды потерял её из-за страха.

И понимал, что в этот раз цена за трусость будет выше.

Город шумел, как всегда. Машины, сирены, голоса, собаки, телевизоры. Люди смеялись, ругались, целовались. Кому-то делали предложение. Кого-то бросали.

А двое людей, разделённые стеклом, бетонными стенами и чужими решениями, одновременно пришли к одному выводу.

Отступать больше некуда.

Их желания совпали впервые за пятнадцать лет.

Он не уедет.

Она не подчинится.

И светский капкан, так красиво выстроенный на этот вечер, захлопнулся не только вокруг неё.

Он захлопнулся вокруг всех троих.

Зал отеля «Тадж» был построен так, чтобы человек забывал о своей уязвимости. Высокие потолки, тяжёлые люстры, зеркальные стены, в которых отражалось не лицо, а статус. Здесь не разговаривали – здесь обменивались сигналами. Улыбка означала цену. Взгляд – договор. Пауза – угрозу.

Артём стоял у колонны, держа в руке бокал с нетронутым шампанским. Стекло холодило ладонь. Он был здесь не как гость. Как допущенный на минуту статист.

Его костюм был аккуратен, но слишком простой. В этом зале мужчины носили не одежду – они носили декларации власти. Его же пиджак говорил: «Я здесь по чужому разрешению». Он видел это по взглядам. Люди скользили по нему, не задерживаясь. Он не входил в их картину мира.

Он осматривал пространство не из любопытства – из привычки выживания.

Охрана у колонн. Официанты – как нервная система. Камеры – как глаза.

И среди всего этого – центр тяжести вечера.