Юрий Верхолин – Между двумя мирами (страница 26)
Нижняя юбка. Туго затянутый чоли. Ткань сари, обмотанная вокруг так, что превратила её тело в застывшую фигуру. Она терпела, не протестуя, как терпят те, кого обматывают бинтами перед длительной операцией.
Когда все вышли, оставив её одну, она подошла к зеркалу.
В отражении на неё смотрела идеальная невеста. Безупречные складки, идеально уложенные волосы, украшения, строго выверенный макияж.
Глаза – её. Только в них не было ни радости, ни страха. Только пустота.
Она подняла руку, коснулась ткани у шеи.
«Жертва», – подумалось вдруг. Не «невеста», не «дочь», не «ключ к альянсу». Жертва, подведённая к алтарю семейных долгов.
Она отвернулась от зеркала, подошла к полке. Там, за стеклом, по-прежнему стоял болт. Их болт. Маленький, ржавый, идиотский, царапанный когда-то детскими руками по гаражной двери.
Рядом с ним – альбом. Отец однажды сказал, что оставил его «для истории». История – это то, что всегда переписывают победители.
Она достала альбом, села на край кровати. Листала.
Детство. Бабушка, держащая её за руку. Мать ещё молодая, ещё не выучившая этот взгляд «я всё принимаю». Отец, ещё не ставший богом своего маленького мира.
И одна фотография, на которой они втроём. Она, Артём и… пустота. Фотография была разорвана ровно пополам. На этой половине – она, смеющаяся, с растрёпанными волосами, с маркером в руке. Рядом – чья-то рука, обрезанная по запястью.
Вторая половина была не здесь. Она знала, у кого.
Пальцы сжали картон так, что ноготи врезались. Она закрыла глаза, выдохнула.
Разорванное фото было честнее всех целых. На ней была она настоящая. Не Дивья Радж, не наследница, не невеста. Девочка, которая верила, что можно что-то начертить на железе, и это изменит мир.
Она поднялась, положила альбом на стол. Сняла тяжёлое сари, оставаясь в одной юбке. В груди стало легче – как будто с неё сняли купол.
На тумбочке лежала та самая коробочка. Она открыла её. Кинжал блеснул в мягком свете.
Взяла его. Лезвие было холодным, как болт. Как камень, о котором он когда-то говорил. «Снег». Снег здесь никогда не выпадал. Но металлический холод был тем же.
Она сжала рукоять, привыкла к весу.
– Для защиты, – вспомнила слова Вираджа.
Защита – понятие гибкое. Иногда то, что тебе дают «для защиты», вполне годится, чтобы вонзить в того, кто держит тебя на поводке.
Дверь тихо скрипнула. Вошла старая няня – та, что когда-то прятала их с братом от отцовского гнева на кухне, среди кастрюль и запаха лука.
– Мисс Дивья, – прошептала она. – Они ищут вас. Пора ужин.
– Ещё пять минут, – сказала Дивья. – Закрой, пожалуйста.
Няня не ушла сразу. Поколебалась, потом подошла ближе. Посмотрела на кинжал, на сари, на альбом.
– Ты похожа на Викаса, когда он был… – она осеклась. – Будь осторожна, девочка.
– Ты всегда говорила, что осторожность – роскошь бедных, – напомнила ей Дивья. – А мы, вроде бы, богаты.
Няня горько улыбнулась.
– Богаты те, кто может выбирать, – сказала она. – Ты давно ничего не выбирала.
Она достала из кармана маленький сложенный листок.
– Внизу, у черного входа, сегодня менял поставщика один человек, – шёпотом сказала она. – Русский. Не тот, не твой, другой. Но он работает в их отеле. Я сказала, что иногда нужно передать сообщение. Если будет…
Она не договорила, протянула бумажку.
На ней была торопливо написанная строка: «Hotel Imperial, staff entrance, 18:30 daily».
– Если захочешь… – начала няня.
– Я захочу, – перебила её Дивья.
Она быстро подошла к столу, взяла чистый лист, вырванный из блокнота. Написала несколько слов. Лаконично, как деловые письма, которым её учили:
«Тебе нельзя здесь оставаться. Они знают. Ужин в субботу. Благотворительный фонд. Я тоже там буду».
Подписывать не стала. Он и так поймёт.
Сложила лист три раза, вложила в небольшую конверт-пустышку – их в доме было много, для благодарностей, приглашений, мелких денег.
Протянула няне.
– Передашь тому русскому, – сказала. – Скажешь: для его земляка. Консультанта. Он поймёт.
Няня взяла конверт, как берут ребёнка – осторожно, с осознанием веса.
– Это опасно, девочка, – прошептала.
– Опасно – ничего не делать, – ответила она. – Всё остальное – варианты.
Когда дверь за няней закрылась, она осталась одна.
Сари на кровати. Альбом на столе. Кинжал в руке. Запах жасмина из окна. Шум города вдали.
Она подошла к окну, отдернула штору. Внизу город жил своей жизнью – свет, мотоциклы, крики. Где-то там, в одном из тех одинаковых прямоугольников света, сидел человек, который когда-то обещал показать ей снег. И теперь оказался в городе, где вместо снега – пепел от чужих решений.
Она прижала кинжал к ладони, остриём к коже. Не до крови, просто чтобы почувствовать.
– Если отец продаёт меня, – тихо сказала она ночи, – значит, контрактов больше нет. Есть только сделки. А в сделке у каждого есть своя цена. Я не знаю пока, сколько стоит моя жизнь. Но знаю точно: сегодня её пытаются купить оптом.
Она отняла кинжал, посмотрела на себя в зеркале – уже без сари, в простой нижней юбке, с оружием в руке.
В отражении впервые за долгое время была не жертва. И не невеста.
Человек, который что-то решил.
Где-то в другом конце города мужчина в дешёвом гостиничном номере смотрел на половинку той же фотографии и думал, как подойти к ней, не подставив под удар.
Они этого не знали.
Но в этот момент их желания совпали так чётко, как никогда за пятнадцать лет.
Он решил её найти.
Она решила не дать себя продать.
Остальное – было делом техники. И опасностей. И того, насколько далеко они готовы зайти, чтобы не потерять друг друга во второй раз. Ночь в городе гудела, как огромный мотор, и каждый из них – в своём углу – слышал этот гул одинаково.
Он знал: завтра всё начнётся.
Она знала: завтра всё может оборваться.
У Артёма в руках лежала половина старой фотографии. Он всматривался в неё так долго, что тени начали расплываться. Где-то там, в огнях Бангалора, была другая половина – и девушка, которую он когда-то считал своим будущим. Сейчас – своей единственной целью.
Он поднялся, спрятал фото в внутренний карман, провёл рукой по коротким волосам и сказал вслух, как клятву:
– Завтра я её увижу.
В это же время Дивья сидела у окна, прижимая к ладони кинжал. Она смотрела на город сверху – как на шахматную доску, где её пытаются переставить на нужную клетку.
Но теперь ход был за ней.
Записка, спрятанная нянею в карман, уже была в пути. Завтра на благотворительном ужине она увидит его. Не как девочка из прошлого – как женщина, которой больше нечего терять, кроме себя самой.