Юрий Верхолин – Марго из Онлифанс (страница 3)

Телефон звонил. Неизвестный номер. Она отклонила. Звонил снова. Отклонила. Третий раз — и тогда она поняла, что это агентство, потому что только коллекторы и риэлторы звонят с таким упрямством, с такой уверенностью в своём праве на чужое время.

— Алло, — сказала она, не поднимая Бродерика с плеча.

— Маргарита Викторовна? — женский голос, сухой, без интонаций, как распечатка из принтера. — Людмила Игнатьевна, агентство «Городской ключ». Вы получили наше уведомление?

— Получила.

— Отлично. Тогда вы в курсе. У нас назначена встреча с арендодателем в четверг, десять утра. Вы присутствуете?

Марго посмотрела на часы. Среда. Значит, завтра. Семьдесят два часа сокращались до двадцати четырёх.

— Я присутствую, — сказала она, хотя не знала, зачем. Что она могла сказать арендодателю? Что у неё нет денег, но есть ребёнок, и это должно что-то значить? Что она отчислилась из вуза, потому что пропустила сессию, сидя с новорождённым, и теперь не может устроиться на нормальную работу, потому что Бродерик нужен каждые три часа, и няня стоит больше, чем она заработает?

— Хорошо, — Людмила Игнатьевна не спросила, как дела, не поинтересовалась, есть ли у Марго план. Она просто зафиксировала факт присутствия, как врач фиксирует пульс. — Адрес нашего офиса вы знаете. Десять утра. Не опаздывайте, собственник ценит пунктуальность.

Линия оборвалась. Марго посмотрела на телефон, потом на Бродерика, который уже засыпал на её плече, рот приоткрыт, ресницы — длинные, как у куклы, — дрожали от сна. Она аккуратно положила его в кроватку, придвинула бортик, вышла на кухню и открыла холодильник. Хлеб. Сыр, который уже начинал трескаться по краям. Яйцо одно. Она посчитала: завтрак — двадцать рублей. Обед — если сварить кашу — пятнадцать. Ужин — хлеб с маслом — десять. Сорок пять рублей на день. Умножить на тридцать — тысяча триста пятьдесят. Плюс смеси, плюс подгузники, плюс вода, плюс свет. Минус одиннадцать тысяч восемьсот аренды. Минус будущее, которое она не могла посчитать, потому что в его формуле было слишком много неизвестных.

Она ела хлеб с маслом, стоя у окна. За окном был типичный двор спального района: панельки, как коробки из-под обуви, сложенные друг на друга; детская площадка с одной качелей и разбитой горкой; припаркованные машины, покрытые пылью апрельских дождей. Где-то кричала ворона — хрипло, надрывно, как будто её никто не слышал. Где-то гудел лифт — тот самый, в котором она застряла на седьмом месяце беременности, и тогда ей казалось, что это худшее, что может случиться. Теперь она знала: худшее — это не лифт. Худшее — это когда лифт приходит, а выхода всё равно нет.

Она доела хлеб, вымыла кружку и вернулась в комнату. Бродерик спал. На часах было около полудня. Впереди — целый день среды до завтрашней встречи.

Она села на край дивана, взяла с полки потрёпанный роман — тот самый, который читала на первом курсе. Открыла на середине, пробежала глазами страницу, другую. Слова не складывались в картинки. Мысли возвращались к завтрашнему дню, к Людмиле Игнатьевне, к цифрам долга. Она закрыла книгу и отложила в сторону.

Потом достала ноутбук. Открыла свой старый черновик — «Вид с седьмого этажа». Алиса стояла на балконе, курила и смотрела на ночной город. Марго перечитала первую главу, потом вторую. Ей показалось, что текст чужой, написанный кем-то другим. Другой девочкой, которая верила в чудеса. Марго хотела добавить новую сцену, но пальцы замерли над клавиатурой. Слова не шли. Она закрыла ноутбук.

Бродерик проснулся. Она покормила его, перепеленала, посадила в коляску и выкатила в коридор — просто покатать взад-вперёд, чтобы он не плакал. Лена вышла из своей комнаты, на ходу поправляя эльфийские уши от косплей-костюма.

— Ты сегодня какая-то сама не своя, — сказала Лена.

— Завтра к риэлтору, — ответила Марго. — Долг. Неустойка. Выселение.

Лена помолчала, потом кивнула.

— Я помогу. Чем смогу.

Марго хотела спросить, чем именно, но не стала. Боялась надеяться.

Остаток дня тянулся медленно. Марго кормила Бродерика, укачивала, меняла подгузники. Снова кормила. Снова укачивала. Она перечитала старые записи в дневнике — короткие, отрывистые фразы, которые писала ночами. «Сегодня Бродерик улыбнулся. Я чуть не заплакала». «Юля сказала, что я позорю нашу комнату. Лена заступилась». «Денег нет. Скоро выселят». Она закрыла дневник и спрятала его под подушку.

Вечером, когда Бродерик наконец уснул, Марго сидела на кухне и смотрела в окно. За стеклом темнело апрельское небо. В одиннадцать часов она лежала на диване, укрылась пледом и долго не могла уснуть. Сон не шёл. Она думала о деньгах, о долге, о матери, о Лене, о том, что завтра скажет Людмиле Игнатьевне. Ответа не было. Только тишина и гул холодильника.

Она уснула под утро, когда Бродерик заплакал в четвёртый раз. Покормила его, укачала, прилегла рядом. А когда открыла глаза — за окном уже серело апрельское утро.

Четверг.

Она встала, на цыпочках прошла на кухню, заварила остатки чая. Бродерик ещё спал. Оделась — чёрные брюки, белая рубашка, кеды, куртка. Проверила сумку: подгузники, смесь, термос с водой. Всё на месте.

Офис «Городского ключа» находился в десяти минутах ходьбы от метро, в переоборудованной однокомнатной квартире первого этажа, где стены были выкрашены в цвет, который пытался казаться бежевым, но на самом деле был цветом старой повязки. Марго пришла за десять минут до назначенного времени, потому что опоздание — это дополнительная точка в чужом портфолио, а она не хотела давать Людмиле Игнатьевне ещё одну причину говорить о ней в минорном ключе. Бродерик был в коляске, укутан в одеяло, хотя на улице было тепло, но она боялась сквозняков, боялась всего, что могло превратиться в простуду, а простуда — в температуру, а температура — в вызов скорой, который стоил две тысячи, если оказывался ложным.

Людмила Игнатьевна сидела за столом, который занимал половину комнаты, и не подняла глаз, когда Марго вошла. Она что-то печатала, и звук клавиш был единственным звуком в комнате — никакой фоновой музыки, никакого журнального шума, только стук по пластику, ритмичный, как метроном.

— Маргарита Викторовна, — сказала Людмила Игнатьевна, не вопрос, а констатация. — Садитесь.

Стул был пластиковый, холодный. Марго села, положив сумку на колени — в сумке было всё необходимое для двухчасового отсутствия: подгузники, смесь, термос с водой, запасная майка на случай погоды. Она чувствовала вес сумки на коленях как якорь, как напоминание о том, что она уже не может позволить себе лёгкость ни в одном движении.

— У собственника нет времени, — Людмила Игнатьевна наконец подняла глаза. Они были серыми, без ресниц, как у рыбы, которую Марго видела в детстве на прилавке — мёртвой, но ещё влажной. — Он делегировал мне полномочия. Значит так. Долг: одиннадцать тысяч восемьсот. Неустойка: восемь процентов за каждый день просрочки, начиная с сегодняшнего. Коммунальные: три двести. Итого... — она посмотрела на листок, — почти двадцать одна тысяча. Плюс штраф за просрочку — ещё три. Двадцать четыре. Округлим до двадцати пяти, чтобы не мелочиться.

Марго сжала ручку сумки. Двадцать пять тысяч. Это было больше, чем она представляла. Это было число, которое не лезло в её карман, в её кошелёк, в её жизнь.

— У меня нет этой суммы, — сказала она, и голос прозвучал ровно, без дрожи, что удивило её саму. — Я могу предложить график.

— График? — Людмила Игнатьевна улыбнулась, но улыбка была технической, как улыбка кассира, который уже знает, что сдачи не будет. — Маргарита Викторовна, вы просрочили два месяца. Собственник — человек занятой, у него четыре объекта в этом районе. Он не кредитный союз, он не банк. Он не работает с графиками.

— Я могу платить по пять тысяч ежемесячно, — Марго говорила, не глядя на Людмилу Игнатьевну, а смотря на цифры в блокноте, который лежал на столе агентства. — Пять тысяч плюс текущая аренда. Это почти одиннадцать в месяц. За два месяца я закрою долг.

— А текущий месяц? — Людмила Игнатьевна откинулась на спинку кресла. — Вы же понимаете, что завтра первое число нового месяца? И у вас снова будет пять тысяч девятьсот аренды. Плюс ваши пять тысяч в счёт долга. Итого почти одиннадцать тысяч в месяц вместо шести. Вы предлагаете мне сказать собственнику, что вы будете платить почти вдвое больше?

— Я предлагаю не выселять меня через три дня, — Марго подняла глаза. — У меня ребёнок. Младенец.

Она ненавидела эти слова, ненавидела использовать Бродерика как аргумент, но это было единственное, что у неё осталось — не деньги, не связи, не диплом, только факт существования этого маленького человека, который спал в коляске у её ног, не подозревая, что его присутствие сейчас является предметом торга.

Людмила Игнатьевна посмотрела на коляску. Взгляд был быстрым, оценивающим, как взгляд эксперта на антикварном рынке.

— Ребёнок — не аргумент, — сказала она спокойно. — Это обстоятельство. Обстоятельства в договоре не прописаны. В договоре прописаны цифры. И цифры говорят: либо двадцать пять тысяч до пятницы, либо мы подаём в суд на выселение. Судебный приказ — две недели. Или вы сами освобождаете квартиру до пятницы, и мы забираем ключи без суда. В этом случае неустойка аннулируется, и вы остаётесь должны только одиннадцать восемьсот. Что, в общем-то, тоже немало, но хотя бы без исполнительной надписи в документе.