Юрий Верхолин – Марго из Онлифанс (страница 4)

Марго почувствовала, как напряглись мышцы челюсти. Она сознательно разжала зубы, помня, что стоматолог стоит дорого, а скрип зубов ночью — это первый признак того, что тревога перерастает в хронику.

— Я не могу найти двадцать пять тысяч за два дня.

— Тогда у вас есть выбор, — Людмила Игнатьевна открыла ящик стола, достала оттуда листок. — Заявление на добровольное освобождение. Подпишите, и мы аннулируем неустойку. Или не подписывайте, и мы встретимся в суде. В суде, кстати, вам придётся платить и за наших юристов тоже. Я бы посчитала.

Марго взяла листок. Бумага была тонкой, с печатью агентства в углу. Текст был напечатан мелким шрифтом, но суть была проста: я, Маргарита Викторовна, добровольно отказываюсь от права на жильё, признаю задолженность, обязуюсь освободить помещение до...

Она положила листок на стол.

— Я подумаю, — сказала она.

— Думайте быстро, — Людмила Игнатьевна уже смотрела на экран монитора, разговор для неё был окончен. — Пятница, до шестнадцати ноль-ноль. Потом мы обращаемся в суд.

Марго поднялась. Колени затекли от неудобной позы, от веса сумки, от чего-то ещё, что она не могла назвать. Она вышла на улицу, толкнув коляску через высокий порог, который, очевидно, никто не думал делать доступным для колясок, потому что в этом офисе не ждали матерей с младенцами — здесь ждали платежеспособных клиентов, а она больше не была клиентом, она была задолженностью.

На улице было тепло, но она дрожала. Бродерик проснулся и начал капризничать — не плакать, а издавать те самые предварительные звуки, которые означали, что через пять минут начнётся серьёзно. Она достала бутылочку, наклонилась над коляской, кормя его прямо на тротуаре, под окнами агентства, не обращая внимания на прохожих. Пусть смотрят. Пусть думают, что она бездельница, что ей некуда спешить. Она не могла позволить себе роскошь стеснения — стеснение стоит энергии, а энергия сейчас была валютой дефицита.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от матери: «Марго, я сегодня в городе. Гала-ужин фонда в шесть. Могу заехать к четырём. Нужно что-то?»

Она смотрела на экран, пока Бродерик пил. «Нужно что-то?» — как будто это был вопрос о продуктовой корзине, а не о жизни. Как будто мать могла заехать, как заезжают курьеры, с пакетом решений, с чеком на нужную сумму, с правильными советами, которые всегда начинались со слова «надо».

Марго ответила: «Заезжай». Потом добавила: «Но не надо ничего покупать. Просто заезжай».

Она не верила, что мать приедет без покупок. Эльвира Владимировна не умела приезжать пустыми — это противоречило её природе, её роли спасателя, её имиджу человека, который всегда даёт больше, чем просят. Марго знала: мать привезёт что-то дорогое, непрактичное, что-то, что будет пахнуть фирменными магазинами и чужими интересами. И это «что-то» станет ещё одним слоем между ними, ещё одной стеной из вещей, за которыми не видно было настоящей жизни.

Эльвира Владимировна приехала в четыре с четвертью, в чёрном «Мерседесе», который она не водила сама — у неё был водитель, молодой парень в белой рубашке, который открыл дверь, как будто это был не подъезд панельного дома, а красная дорожка. Мать вышла, одетая в пальто цвета слоновой кости, шёлковый шарф — бордовый, с золотой нитью — развевался на ветру, хотя ветра почти не было. Она была высокой, статной, с причёской, которая стоила, наверное, половины месячной аренды Марго, и в первое мгновение Марго почувствовала то же, что всегда чувствовала при встрече с матерью: смесь гордости и желания спрятаться, желания быть похожей и страха, что похожесть — это маска, под которой пустота.

— Марго, детка, — Эльвира Владимировна поцеловала её в щёку, оставив след помады, который Марго не стала вытирать. — Ты такая бледная. Ты спишь?

— Сплю, — Марго взяла сумку из рук матери — тяжёлую, как всегда, набитую, как всегда, чем-то, что требовало аккуратного обращения. — Заходи.

Квартира, которая казалась Марго тесной, но уютной, в присутствии матери вдруг обнажила все свои недостатки: трещина на потолке, плесень под раковиной, запах старого масла, детская кроватка, поставленная в гостиной, потому что отдельная комната — роскошь, которую она не могла себе позволить. Эльвира Владимировна оглядела всё это одним взглядом — не осуждающим, нет, она никогда не осуждала, она просто фиксировала, как врач фиксирует симптомы, чтобы потом поставить диагноз и назначить лечение.

— Ты здесь одна? — спросила мать, снимая перчатки.

— С Бродериком.

— Я вижу Бродерика. Я имею в виду — с мужчиной? С кем-то?

— Одна, — Марго поставила сумку на стол. — Как и вчера. Как и месяц назад.

Эльвира Владимировна кивнула, и в этом кивке было всё: понимание, сожаление, лёгкое раздражение от того, что дочь не последовала совету, который мать, несомненно, давала — совету «не связывайся», «подумай о карьере», «время покажет». Время показало. Время показало панельку, трещину на потолке и долг в одиннадцать тысяч восемьсот.

— Я привезла тебе кое-что, — мать открыла сумку. — Подгузники, пачку, большие, на месяц. Смесь, ту, что ты просила. Две банки детского пюре — Бродерику на пробу. И гречку, и макароны — чтобы у тебя в холодильнике не было пусто. Ты же не успеваешь готовить с ребёнком. И ещё...

Она достала коробку. Белую, с логотипом бутика детской одежды, в котором Марго никогда не была, потому что один боди оттуда стоил как недельный запас смесей.

— Для Бродерика, — сказала мать. — Шёлковый комбинезон. На выход. И пинетки. Ручная работа, я заказывала у мастерицы из Питера.

Марго посмотрела на коробку. Шёлковый комбинезон. Для трёхмесячного ребёнка, который сейчас спал в хлопковом боди из супермаркета, стоившем триста девяносто девять рублей по акции. Шёлк. Ручная работа. Выход.

— Мам, — сказала она, и голос прозвучал тише, чем она хотела. — Мне не нужен шёлковый комбинезон. Мне нужны деньги на аренду.

Эльвира Владимировна замерла, рука с коробкой застыла в воздухе.

— Сколько? — спросила она, и тон был деловой, как на совете директоров.

— Одиннадцать тысяч восемьсот долга за два месяца. Плюс коммуналка — три. Плюс неустойка. Двадцать четыре, если до пятницы.

— Пятница? — мать поставила коробку на стол, поверх других коробок. — Это два дня.

— Два дня.

— Марго, — Эльвира Владимировна села на стул, скрестив руки на коленях — поза, которую она занимала на важных встречах, когда нужно было сказать что-то неприятное, но необходимое. — Ты понимаешь, что я не могу просто взять и дать тебе двадцать четыре тысячи? У меня фонд. У меня отчётность. У меня доноры, которые следят за каждым рублём. Я не могу переводить личные деньги на твою аренду, это...

— Это что? — Марго стояла у окна, спиной к матери. — Незаконно? Неправильно? Не по протоколу?

— Это непрозрачно, — мать говорила ровно, без повышения тона. — Я могу помочь тебе через фонд. У нас есть программа поддержки молодых матерей. Но тебе придётся оформиться, пройти собеседование, подтвердить статус...

— Я твоя дочь, — Марго обернулась. — Я не прошу благотворительность. Я прошу помощь.

— И я помогаю, — Эльвира Владимировна встала, подошла к ней, положила руку на плечо. Рука была тёплой, но лёгкой, как шёлковый шарф, который она носила на шее. — Но помощь должна быть правильной. Структурированной. Ты не можешь просто жить вот так, без плана, без работы, без мужа. Ты должна понимать, что я не могу финансировать хаос.

Марго посмотрела на руку матери. Маникюр. Идеальный, розовый, с логотипом...

Мать уехала на гала-ужин. Марго осталась одна. Бродерик спал. Она сидела на кухне, смотрела в окно на панельки, на мокрые качели, на ворону, которая кричала так, будто её кто-то душил. И листала телефон. Снова и снова. Вакансии. Отказы. Требования. Образование. Опыт. Рекомендации. У неё ничего этого не было.

Она случайно наткнулась на статью. «Как девушки зарабатывают миллионы на платформах для взрослых». Марго замерла. Слово «OnlyFans» она слышала мельком — что-то про инстаграм-моделей и бывших актрис. Она прочитала статью целиком. Кто-то продавал фото, кто-то — видео, кто-то — просто разговоры. Платформа брала комиссию, но деньги капали настоящие.

Марго закрыла статью. Открыла снова. Потом зашла на сайт OnlyFans. Там было всё: девушки в белье, девушки без белья, пары, сольные выступления. Она смотрела на их счастливые лица и думала: «А я смогла бы?» Смогла бы раздеться перед камерой? Смогла бы улыбаться, пока внутри всё сжимается от страха? Тело у неё было ещё ничего — не зацелованное, не растрёпанное декретом. Но она представила реакцию матери. «Марго, ты опустилась на дно. Ты позоришь фамилию». Представила реакцию Юли — та бы облила её грязью на всю общагу. Представила реакцию её бывшего преподавателя, отца Бродерика, этого похотливого лузера, который предложил ей сделать аборт, а сам исчез, — он бы сделал вид, что никогда её не знал.

Она закрыла сайт. Легла на диван, глядя в трещину на потолке. Потом открыла снова. И увидела раздел, которого не ждала. «Текстовые подписки. Дневники. Сторителлинг. Люди платят за честные истории». Марго села. Её сердце забилось быстрее. Текстовые подписки. Она умела писать. Она мечтала написать книгу. У неё был черновик романа и кипа дневников. Может, это не нужно было выбрасывать? Может, это был не мусор, а капитал?