Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 8)

Аня стиснула зубы так, что заболели скулы. Ей хотелось вцепиться Виктории в волосы, вывернуть карман, забрать телефон и убежать наверх, к людям, к остановке, к автобусу, к полиции, к маме. Но впереди, у киоска, где продавали сигареты и жвачку, в отражении мутной витрины она снова увидела серую толстовку. Парень не спускался за ними явно. Он держался выше, у входа, будто просто разговаривал по телефону. Но стоял так, чтобы видеть лестницу. Виктория, не поворачивая головы, тоже видела его в отражении. Это почему-то окончательно добило Аню. Не потому что стало страшно. А потому что страх получил доказательство. До этого ещё можно было спорить, что Виктория преувеличивает, что машина случайная, что парень просто парень, что полиция поможет, что всё это бредовый сон после плохой вечеринки. Теперь сон упорно не заканчивался.

Внизу переход расходился на две стороны. Слева тянулся длинный коридор к выходу у торгового ряда, справа — к автобусной остановке и маленькой площади перед станцией. На стенах висели объявления: «Куплю волосы дорого», «Ремонт телефонов», «Кредит без отказа», «Юрист. Списание долгов», «Пропала кошка Соня». Последнее объявление Аня заметила слишком ясно. На нём была распечатанная фотография рыжей кошки с круглыми глазами и номер телефона внизу. Кто-то заботливо оторвал несколько бумажных язычков с цифрами. Кошку искали. По-человечески, открыто, с объявлениями, с надеждой. Аню тоже искали, только её фотография, наверное, уже уходила не на столбы, а в чаты, ориентировки, служебные группы, каналы, где люди с удовольствием пишут «жесть» под чужой бедой.

Виктория свернула не к станции, а к ряду мелких магазинчиков. Один киоск только открывался: женщина в синей жилетке поднимала металлическую шторку, ругаясь себе под нос. Изнутри пахнуло кофе, пластиком и вчерашней выпечкой. Рядом пожилой мужчина раскладывал газеты, хотя Аня была уверена, что газеты уже никто не покупает, кроме людей, которые принципиально ненавидят интернет. У стены стоял автомат с водой, гудел холодильник с напитками, на потолке мигала лампа, и от этого всё пространство казалось больничным, бледным, ненастоящим.

— Стой здесь, — сказала Виктория.

— Нет.

— Это было не приглашение к дискуссии.

— Отдай телефон.

— Позже.

— Сейчас.

Виктория посмотрела на неё. В её взгляде не было раздражения. Это было почти обидно. Она не воспринимала Анину злость как угрозу, только как шум.

— Ты можешь орать, — сказала она тихо. — Можешь привлечь внимание. Можешь устроить сцену. Тогда к нам подойдёт охранник, потом вызовут наряд, потом парень в серой толстовке получит красивую возможность не марать руки самому. И всё это произойдёт потому, что тебе очень хочется нажать зелёную кнопку. Достойный финал.

— Ты не знаешь мою маму.

— Мне и не надо.

— Она не выдержит.

— Выдержит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что матери выдерживают почти всё. Иногда зря.

Эта фраза прозвучала странно. Не как сарказм. Не как профессиональная сухость. В ней было что-то личное, но Виктория тут же закрыла это лицо, как закрывают дверь перед сквозняком. Она отвернулась к киоску и купила две бутылки воды, пачку влажных салфеток и дешёвые жевательные резинки. Наличными. Купюры достала из внутреннего кармана, мятые, старые. Продавщица даже не посмотрела на них толком. Её больше интересовал телефон, лежавший рядом с кассой: там кто-то прислал голосовое, и она слушала его на минимальной громкости, прижимая ухо к динамику.

Аня не выдержала и шагнула ближе к Виктории.

— Пожалуйста, — сказала она уже не зло, а тихо. От этого самой стало противно. — Просто дай мне сказать одно предложение. «Мам, я жива». Всё. Я больше ничего не скажу. Даже где я, не скажу. Клянусь.

Виктория взяла сдачу, бутылки, салфетки, отошла от киоска и только потом ответила:

— Ты не умеешь молчать, когда боишься.

— Умею.

— Нет.

— Ты меня вообще не знаешь.

— Уже знаю достаточно.

— Да что ты знаешь?

— Что ты будешь плакать. Что она будет кричать. Что ты начнёшь оправдываться. Что она спросит, где ты. Что ты посмотришь по сторонам. Что скажешь хотя бы одну деталь. Станция, переход, автобус, киоск, что угодно. Или она включит громкую связь, потому что рядом полицейский. Или у неё уже пишется разговор. Или твой номер уже стоит на контроле. Или твой телефон уже отдал последнюю координату. Мне продолжать?

Аня смотрела на неё, и каждое слово било неприятно точно. Она хотела сказать, что всё это паранойя. Но парень в серой толстовке всё ещё был где-то наверху. Чёрная машина исчезла. Полиция уже была у Лены. А её телефон действительно всё ещё работал. Значит, мир, который она держала в ладони, мог держать её за горло.

— Я не могу не ответить, — сказала она.

Виктория открыла бутылку воды и протянула ей.

— Пей.

— Я не хочу.

— Пей, пока не упала.

— Отдай телефон.

— Вода сначала.

— Ты издеваешься?

— Регидратация важнее истерики.

Аня выхватила бутылку, сделала несколько больших глотков и сразу закашлялась. Холодная вода ударила в пустой желудок. Она вдруг поняла, что не ела с прошлого вечера, а может, и раньше. В животе болезненно сжалось. Виктория наблюдала, потом кивнула на салфетки.

— Руки. Лицо. Волосы не трогай, только хуже размажешь. Куртку застегни. Рюкзак не снимай.

— А запах?

— Запах — наш союзник.

— В смысле?

— От тебя несёт так, что люди будут смотреть в сторону из вежливости.

Аня на секунду потеряла дар речи.

— Спасибо. Очень поддержала.

— Не за что.

Она вытерла руки влажной салфеткой. Серая грязь пошла полосами. Потом лицо. Щёки щипало. Под ногтями было чёрное. На рукаве куртки — засохшая грязь, на джинсах — пятна, на кроссовках — что-то липкое. Она представила, как выглядит со стороны: школьница после конца света. Только без красивого фильтра, без драматичной музыки и без шанса переснять дубль. И всё равно главным оставался телефон. Он снова завибрировал. На этот раз Аня увидела это по куртке Виктории: ткань едва заметно дрогнула. Женщина тоже почувствовала. Её лицо стало жёстче.

— Кто? — спросила Аня.

— Не важно.

— Важно.

— Это мама?

Виктория не ответила. Аня шагнула к ней и попыталась сама сунуть руку в карман. Виктория перехватила её запястье, развернула, прижала к стене перехода. Не больно, но жёстко. Мир на секунду сузился до холодной плитки под лопатками, запаха сырости и лица Виктории совсем близко.

— Не лезь ко мне в карманы.

— Тогда не воруй мои вещи!

— Я спасаю тебе жизнь.

— Да не просила я!

— Просила. Когда бежала и орала.

— Я не орала!

— Орала.

— Отпусти!

Несколько прохожих оглянулись. Виктория тут же отпустила её и отступила на шаг, будто ничего не произошло. Аня, наоборот, стояла красная, дрожащая, с горящими глазами. Ей было унизительно. Унизительно, что её так легко остановили. Унизительно, что люди посмотрели и прошли мимо. Унизительно, что она хочет к маме, как маленькая, и не может даже позвонить.

Телефон снова начал звонить. Уже не коротко вибрировать, а долго, настойчиво. Виктория посмотрела вниз на карман, потом на Аню. В её лице работал расчёт. Аня вдруг поняла: сейчас решается что-то важное.

— Ты хотела звонок, — сказала Виктория.

Аня замерла.