Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 10)
— Зато останется жива.
— Что ты несёшь?
— То, что твоя мать сейчас стоит рядом с человеком, который может заказать твою смерть и оформить это как спасательную операцию.
Аня замерла. Слова были слишком большими, слишком страшными, слишком киношными. Их невозможно было принять в переходе, где рядом продавали пирожки и кто-то ругался из-за сдачи. Майор. Заказать смерть. Мать. Полиция. Всё это не помещалось в одну реальность.
— Он полицейский, — сказала она.
— Да.
— Значит, он должен помогать.
Виктория коротко усмехнулась. Без веселья.
— Хорошая версия мира. Держись за неё, если хочешь умереть с чистой душой.
— Ты не можешь так говорить.
— Могу.
— Ты его знаешь?
Виктория молчала. И этого молчания оказалось достаточно.
— Ты его знаешь, — повторила Аня.
— Знаю.
— Кто он?
— Проблема.
— Для тебя?
— Теперь для нас.
Аня отступила на шаг. Плитка под ногами была скользкой, рюкзак тянул назад, и она едва не села прямо на грязный пол. Виктория автоматически протянула руку, но Аня отдёрнулась.
— Не трогай меня.
— Как скажешь.
— Нет, ты скажи. Что происходит? Почему он у моей мамы? Почему ты его боишься? Почему он ищет меня? Что в этом рюкзаке? Почему все смотрят на рюкзак? Почему вчера тот мужик сунул туда мешок? Почему ты делаешь вид, что это нормально?!
Она выпалила всё на одном дыхании и только потом поняла, что люди вокруг опять смотрят. Мужчина с газетами перестал раскладывать пачки. Продавщица в киоске подняла голову. У лестницы на секунду мелькнула серая толстовка и исчезла. Виктория заметила это тоже.
— Позже, — сказала она.
— Нет. Сейчас.
— Сейчас мы уходим.
— Я никуда с тобой не пойду.
— Пойдёшь.
— Не пойду!
Виктория наклонилась ближе и сказала очень тихо:
— Соколов у твоей матери. Твой телефон только что дал активность. Парень наверху видел, как мы спорим. Через несколько минут здесь станет тесно. Если хочешь доказать всем, что ты взрослая, выбери момент поумнее.
Аня дышала часто, прерывисто. Хотелось спорить. Но тело уже верило Виктории больше, чем голова. Тело помнило ночь. Тело помнило бег. Тело помнило, как рука Виктории вытащила её за куртку за секунду до того, как сзади что-то грохнуло в стену. Тело хотело жить, даже если сердце хотело к маме.
— Что он с ней сделает? — спросила Аня почти беззвучно.
Виктория ответила не сразу.
— Пока ничего.
— Пока?
— Ему нужна ты. И то, что у тебя.
— Что у меня?
Виктория посмотрела на рюкзак. Слишком быстро. Но Аня заметила.
— Что в рюкзаке?
— Потом.
— Да что значит «потом»?!
— Значит, когда мы не будем стоять под камерами в переходе после звонка, который, вероятно, уже засветил сектор.
Аня подняла голову. Камера была прямо над ними. Чёрный полушар под потолком, заляпанный пылью. Она смотрела вниз равнодушным стеклянным глазом. Аня вдруг почувствовала себя голой. Не в смысле одежды. В смысле видимости. Её можно было увидеть везде. В телефоне, в камере, в отражении витрины, в чужом взгляде, в мамином голосе, в полицейском протоколе, в школьном чате. Она всю жизнь думала, что быть онлайн — значит существовать. Теперь Виктория пыталась доказать ей обратное: существовать — значит быть найденной.
Телефон снова завибрировал. На этот раз обе посмотрели на него одновременно. Виктория не стала читать уведомление. Она просто выключила экран.
— Больше звонков не будет, — сказала она.
— Нет.
— Да.
— Ты обещала один. Я его получила. Теперь я хочу ещё.
— Это не магазин.
— Я должна объяснить маме!
— Ты уже сказала, что жива. Этого достаточно.
— Для кого достаточно? Для тебя?
— Для ситуации.
Аня рассмеялась. Коротко, истерично, почти беззвучно.
— Для ситуации. Класс. Моя мать там сходит с ума, какой-то майор стоит у неё дома, меня ищут бандиты, я пахну помойкой, у меня рюкзак весит как труп, а ты говоришь «для ситуации».
— Труп весит больше.
Аня уставилась на неё.
— Что?
— Ничего.
— Это была шутка?
— Плохая.
— Да ты просто подарок судьбы.
— Обычно меня называют иначе.