Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 12)

— У неё всегда начинается не вовремя.

Уборщик хмыкнул и отвернулся.

Внутри пахло хлоркой, пылью и горячим железом. Где-то работала вентиляция. За стеной гудели поезда. Они оказались в узком служебном коридоре, который вывел их к дальнему краю платформы. Здесь было меньше людей, меньше камер и больше грязного бетона. Аня выдохнула только тогда, когда они смешались с пассажирами у табло.

Телефон в кармане Виктории снова коротко завибрировал. Женщина достала его, посмотрела не на уведомления, а на верхнюю строку экрана. Потом выключила совсем. Долго держала кнопку, пока экран не потух окончательно.

— Всё, — сказала она.

— Что всё?

— Звонок закончен. Связь закончена. Твоя прежняя жизнь поставлена на паузу.

— Ты не имеешь права так говорить.

— И всё равно говорю.

— Я ей ещё позвоню.

— Нет.

— Позвоню.

— С этого телефона — нет.

Аня почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.

— Что значит «с этого телефона»?

Виктория посмотрела на неё спокойно, почти безжалостно.

— Значит, во второй раз он нас убьёт быстрее.

И именно в этот момент Аня впервые по-настоящему поняла: Виктория не просто не даст ей позвонить. Виктория собирается отрезать её от мира окончательно. Не на час. Не до вечера. Не пока они «разберутся». Окончательно. Телефон, который ещё минуту назад был мамой, домом, фотографиями, чатами и доказательством, что Аня существует, в глазах Виктории уже был мёртвым предметом. Цифровым трупом, который надо закопать до того, как по запаху придут хищники.

Аня медленно протянула руку.

— Отдай.

— Нет.

— Виктория.

Это был первый раз, когда она произнесла её имя не как обвинение, а как просьбу. Виктория заметила и всё равно покачала головой.

— Нет.

На табло мигнул номер электрички. Толпа у края платформы пошевелилась. Где-то далеко зашумел приближающийся поезд. Воздух дрогнул, принёс запах тормозной пыли и мокрого металла. Аня стояла посреди чужих людей, с тяжёлым рюкзаком за спиной и пустотой в ладони, где должен был быть телефон, и вдруг поняла, что звонок маме не спас её. Он только доказал, насколько далеко она уже от дома.

Виктория не стала ломать телефон сразу. Это оказалось хуже, чем если бы она сделала это резким движением, без подготовки, как вырывают пластырь вместе с кожей. Она держала его в руке слишком спокойно, почти бережно, словно предмет ещё заслуживал уважения, хотя для неё уже был не телефоном, а уликой, маяком, открытой раной в сети. Аня шла рядом по краю платформы и смотрела на чёрный прямоугольник в её пальцах с такой сосредоточенной ненавистью, будто могла взглядом прожечь корпус и вернуть себе весь мир обратно: маму, комнату, школьные чаты, фотографии, сохранённые видео, тупые переписки, голосовые Лены, музыку, заметки, пароли, мемы, всё, что ещё утром казалось личным, а теперь оказалось опасным.

Электричка, которая только что подошла к дальнему пути, выплюнула толпу сонных пассажиров. Люди текли мимо них, пахли мокрыми куртками, табаком, шампунем, дешёвым дезодорантом, утренним кофе и усталостью. Кто-то задел Анин рюкзак плечом, и она едва удержалась на ногах: тяжесть снова дёрнула назад, будто за спиной у неё висел не школьный рюкзак, а мешок с мокрым цементом. Виктория сразу поймала её за локоть, не глядя, коротко, профессионально, и тут же отпустила, чтобы не выглядеть слишком связанной с ней.

— Не падай, — сказала она.

— Спасибо за ценный совет.

— Бесплатный.

— В отличие от телефона?

— Телефон уже не твой актив.

Аня резко повернула голову.

— Что?

— Он стал риском.

— Ты можешь говорить нормально? Не как робот из налоговой?

— Могу. Твой телефон нас сдаёт. Я его уберу.

— Нет.

— Да.

— Нет, Виктория.

Она впервые произнесла это имя с настоящей угрозой. В горле стоял ком, руки дрожали, плечи болели, в желудке было пусто, во рту всё ещё держалась мерзкая смесь мяты от жвачки и контейнерной вони. Но злость давала ей остатки силы. Телефон был последней границей. После него оставалась только Виктория, тяжёлый рюкзак и город, который вдруг стал чужим.

Виктория не ответила. Она вела её не к вагонам, а к дальнему концу платформы, где было меньше пассажиров и больше хозяйственного мусора: серые ящики для песка, облезлая будка с закрытым окошком, ряды металлических шкафов. За ограждением начиналась техническая зона, но калитка была приоткрыта. Виктория прошла туда уверенно.

— Мы опять куда-то незаконно идём? — спросила Аня.

— Ты быстро учишься.

— Это не комплимент.

— Я не обещала комплименты.

За калиткой был узкий служебный проход между глухой бетонной стеной и техническими помещениями станции. Здесь звук платформы стал приглушённым, будто его накрыли мокрым одеялом. Слышались только далёкие объявления, гул поездов, капающая вода из трубы. Пахло пылью, озоном, старой краской.

Виктория села на бетонный блок, положила телефон на ящик экраном вверх. Аня стояла напротив.

— Если попытаешься выхватить, я сломаю его быстрее и некрасиво.

— Ты всё равно собираешься его сломать.

— Я собираюсь объяснить, почему.

— Мне не надо объяснять.

— Надо. Иначе ты при первой возможности купишь новый, войдёшь в свой аккаунт и снова включишь фонарь над головой.

— У меня нет денег на новый.

— Это единственная здравая новость за утро.

Аня почувствовала, как внутри снова поднимается паника. Пока телефон существовал, оставалась возможность. Можно было улучить момент, вырвать, убежать, перезвонить, хотя бы открыть фотографии. Но Виктория явно тянула не потому, что сомневалась. Она тянула, чтобы Аня поняла.

— Там мои фото, — сказала Аня. Голос прозвучал слишком тихо, почти детски. — Там всё.

— Не всё.

— Там фотки с мамой. С Леной. С моря. Там видео с концерта. Там переписки. Там голосовые. Там… там папка с дедушкой, он умер, ясно? Там его голос есть. Один раз он мне записал, как поздравляет с днём рождения. Я это не переносила никуда. Я просто… оно там.

Последние слова вышли почти шёпотом. Виктория посмотрела на неё иначе. Не мягко, нет. Но внимание стало другим, не только тактическим. Несколько секунд она молчала. Где-то за стеной прошёл поезд.

— Облако включено? — спросила Виктория.

— Что?

— Резервное копирование. Фото. Видео. Контакты.

— Не знаю.

— Пароль помнишь?