Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 11)

Секунда абсурдной тишины вдруг разрядила напряжение не до конца, но слегка. Аня почти ненавидела себя за то, что ей захотелось усмехнуться. Нельзя было усмехаться, когда мама плачет. Нельзя было разговаривать с этой женщиной так, будто они знакомы. Нельзя было привыкать. Но мозг цеплялся за любую щель, где можно было не паниковать.

Виктория открыла пачку жвачки, высыпала две пластинки себе в ладонь и протянула Ане.

— Жуй.

— Зачем?

— Запах перебить. И челюсть займёшь, меньше будешь орать.

— Ты всегда такая заботливая?

— Нет. Сегодня я почти нежная.

Аня взяла жвачку только потому, что во рту действительно было мерзко. Сладкий мятный вкус показался неуместным, почти роскошным. Он не убрал запах контейнера, но хотя бы создал иллюзию, что её тело всё ещё принадлежит цивилизации.

Они двинулись по переходу к дальнему выходу. Виктория шла не быстро, но направление выбрала так, чтобы не возвращаться к серой толстовке. Аня шла рядом, чувствуя странное опустошение после звонка. Она услышала маму. И стало не легче. Стало хуже. Потому что теперь мама была не спасением, а ещё одной точкой риска. Раньше Аня думала: стоит дотянуться до дома, и всё закончится. Теперь дом оказался под чужим контролем. Там сидел майор Соколов, которого Виктория знала и боялась не как случайного полицейского, а как человека из прошлого. И это прошлое, похоже, протянуло руку к Ане через её собственный телефон.

У выхода из перехода Виктория остановилась в тени, не поднимаясь сразу на улицу. Сверху доносился шум машин, визг тормозов, голоса торговцев, короткий лай собаки. На ступенях лежал раздавленный стаканчик из-под кофе. По перилам стекала вода. В углу сидел бездомный в старой куртке, но не спал: глаза у него были открыты, мутные и внимательные. Он посмотрел на Анин рюкзак, потом на Викторию, потом быстро отвёл взгляд. Виктория заметила и это.

— Сними брелок, — сказала она.

— Что?

— Единорога. Сними.

Аня машинально взялась за брелок.

— Зачем?

— Примета. Запоминается.

— Это просто брелок.

— Именно.

— Нет.

Виктория посмотрела на неё с лёгким недоумением.

— Ты серьёзно?

Аня сама понимала, как глупо это выглядит. Телефон отобрали. Мама плачет. За ними следят. А она держится за грязного розового единорога. Но именно поэтому и держалась. Если снять его, рюкзак окончательно станет не её. Жизнь окончательно станет не её. А этот брелок купила мама в каком-то дурацком переходе после ссоры, когда они обе делали вид, что не извиняются, но всё уже простили. Он был смешной, дешёвый, с облезлым золотым рогом. И сейчас он почему-то значил больше, чем должен.

— Нет, — повторила Аня. — Не сниму.

— Ладно. Пока.

— Что значит «пока»?

— Значит, когда он нас сдаст, я скажу «я предупреждала».

— Ты невыносима.

— Зато полезна.

Они поднялись наверх. Улица встретила их мокрым ветром и шумом утреннего потока. Машины ползли к светофору, маршрутка высаживала пассажиров, у ларька с шаурмой стояли двое рабочих, курили и спорили о зарплате. На другой стороне дороги виднелась вывеска станции. Люди шли туда плотнее, быстрее, с одинаковыми лицами тех, кто ещё не проснулся, но уже опоздал. В этом потоке было легко раствориться, если знать как. Виктория явно знала. Она сразу изменила темп, встроилась между женщиной с пакетом и мужчиной в пуховике, заставила Аню идти рядом, но не прилипать. Снаружи они стали похожи на кого угодно: тётка и трудная племянница, мать и дочь после скандала, две случайные пассажирки, которые просто идут к станции.

Телефон в кармане Виктории больше не звонил. И это было хуже звонка. Аня представляла, как мама смотрит на погасший экран. Как снова набирает. Как майор Соколов мягко говорит: «Не волнуйтесь, мы уже почти определили». Как кто-то записывает время звонка. Как где-то на карте появляется точка или круг, внутри которого они сейчас идут. Она не знала, правда ли это технически, не знала, насколько быстро всё работает, но после слов Виктории воображение дорисовывало страшнее любой реальности. Ей хотелось спросить, успели ли они их найти. Но она боялась ответа.

Виктория сказала сама:

— После звонка у нас мало времени.

— Сколько?

— Зависит от того, кто слушал.

— Соколов слушал?

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

— Почему?

— Потому что он не отдаёт такие вещи подчинённым, когда чувствует запах денег.

Аня посмотрела на неё.

— Денег?

Виктория не ответила. Рюкзак вдруг стал ещё тяжелее. Не физически — он и так тянул плечи почти до боли. Тяжелее стало знать, что внутри не просто что-то случайное. Что все эти взгляды, бандиты, Соколов, ночная погоня и звонок маме сходятся в одну точку за её спиной. В зелёный школьный рюкзак с единорогом. Она хотела остановиться, сорвать его, открыть прямо на улице и посмотреть. Но Виктория будто прочитала это по движению плеч.

— Не сейчас.

— Я ничего не сказала.

— Ты громко подумала.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Привыкай. Они перешли дорогу на зелёный. На середине перехода Аня услышала сирену. Короткую, далёкую, но тело сразу среагировало: живот сжался, ноги стали ватными. Виктория не ускорилась. Только положила руку ей между лопаток и слегка подтолкнула вперёд.

— Не замирай.

— Это за нами?

— Не знаю.

— Опять.

— Когда узнаю точно, тебе не понравится.

Сирена ушла в сторону. Но после неё город изменился. Или изменилась Аня. Каждый мужчина в тёмной куртке казался наблюдателем. Каждая машина — той самой. Каждый телефон в чужой руке — камерой. У станции, на столбе, висела ещё одна камера. У входа — рамка металлодетектора, рядом охранник с лицом человека, который ненавидит всех пассажиров заранее. Виктория оценила вход, очередь, охранника, камеры, стеклянные двери, потом свернула не к главному входу, а вдоль стены, к боковому проходу.

— Мы куда?

— Не через главный.

— Почему?

— Потому что главный для людей, которые верят в безопасность.

— А боковой?

— Для людей, которые умеют читать таблички «служебный вход» как рекомендацию.

— Мы что, опять нарушаем закон?

— Ты хочешь список по алфавиту или по тяжести?

Аня хотела ответить, но не смогла. Слишком устала. Слишком хотела есть. Слишком болели плечи. Слишком свежим был мамин голос в голове. Они дошли до боковой двери, возле которой курил уборщик в оранжевом жилете. Виктория не стала ломиться внутрь, не стала угрожать, не стала делать ничего киношного. Она просто прошла мимо, как будто им туда и надо, кивнула уборщику с такой усталой уверенностью, что тот даже не спросил. Аня, затаив дыхание, прошла следом. Уборщик только посмотрел на её рюкзак и сказал:

— Школа, что ли, уже началась?

Аня едва не ответила автоматически, но Виктория сделала это раньше: