Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 7)

— Полиция.

— Поздравляю. Система начала делать вид, что работает.

— Ты не понимаешь! Они ищут меня!

— Я понимаю лучше тебя.

— Нет! Ты вообще никого не любишь, да? Тебе просто удобно тащить меня куда-то, потому что у тебя свои проблемы!

Виктория подошла ближе. Между ними оставалось меньше метра. За спиной у Ани стоял грязный фургон, впереди — женщина, которая вчера вытащила её из смерти и теперь не давала вернуться к жизни.

— Послушай меня, — сказала Виктория тихо. — Вчера ночью тебя увидели люди, которые не оставляют свидетелей. Один из них связан с теми, кто носит форму. Если ты сейчас придёшь в ближайший отдел, тебя не посадят на диван, не дадут какао и не скажут: «Бедная девочка, всё закончилось». Тебя сначала изолируют. Потом заберут телефон. Потом начнут задавать вопросы. Потом появится добрый мужчина лет пятидесяти, очень вежливый, с усталыми глазами и голосом, которому хочется верить. Он скажет твоей матери, что всё под контролем. Он скажет тебе, что Виктория опасная преступница. Он скажет, что нужно просто отдать рюкзак. А потом ты исчезнешь из протоколов.

Аня смотрела на неё и не могла вдохнуть.

— Ты это придумываешь.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

Виктория не ответила сразу. На секунду её лицо стало совсем чужим. Не холодным, не злым, а старым — не по возрасту, а по тому, что оно помнило.

— Потому что меня уже так списывали.

Где-то рядом хлопнула дверь машины. Обе одновременно повернули головы. Из чёрной машины у подъезда вышел парень в серой толстовке. Молодой, лет двадцать пять, обычный до безликости. Он не смотрел прямо на них, но слишком медленно закрыл дверь. Слишком долго поправлял капюшон. Слишком внимательно оглядывал двор. Виктория мгновенно взяла Аню за локоть и повела дальше, не ускоряясь.

— Не смотри на него.

— Он за нами?

— Возможно.

— Это твой любимый ответ?

— Мой любимый ответ — «нет». Но сегодня не тот день.

Аня шла, чувствуя, как рюкзак бьёт по спине при каждом шаге. Лямки уже натирали плечи. Телефон в руке снова завибрировал, но теперь она не смотрела. Не потому, что смирилась. Нет. Внутри всё кричало: ответь, ответь, пока ещё можно. Но рядом шёл этот парень. Позади стояла чёрная машина. Впереди была арка, за ней улица, автобусы, люди, камеры, жизнь. И Виктория, которая держала её за локоть так крепко, будто та могла в любую секунду сорваться и побежать прямо в пасть.

Они вышли из двора и свернули к остановке, где уже толпились люди с сонными лицами. Виктория начала диктовать базовые правила: телефон не использовать, никому не писать, даже точку, даже смайлик, даже своё гениальное «я жива, не кипишуйте». Третье: не смотреть в камеры. Четвёртое: не покупать ничего картой. Пятое: если видишь полицию — не радуешься. Шестое: если слышишь своё имя — не оборачиваешься. Седьмое: если я говорю идти — идёшь.

— А восьмое?

— Не задаёшь тупых вопросов.

— Поздно.

— Я заметила.

Остановка пахла мокрой одеждой, дешёвым кофе из автомата и утренним раздражением. Люди стояли, уткнувшись в телефоны. У каждого в руке был маленький светящийся прямоугольник, и Аня вдруг увидела это со стороны: десятки экранов, десятки лиц, согнутых над ними, десятки добровольных маяков. Ещё вчера она была такой же. И сейчас хотела быть. Хотела снова стать нормальной девочкой, которая пишет маме, жалуется подруге, смотрит, кто лайкнул фотку. Но Виктория стояла рядом и смотрела не на телефоны, а на отражения в стекле остановочного павильона. На окна автобуса. На человека в серой толстовке, который вышел из двора и теперь будто случайно шёл в их сторону.

Телефон снова завибрировал. Аня не выдержала. Она опустила взгляд. На экране было короткое сообщение от мамы: «ДОЧЕНЬКА ЕСЛИ ТЫ ЭТО ВИДИШЬ ПРОСТО НАЖМИ ЛЮБУЮ КНОПКУ». И вот это окончательно сломало её. Не угрозы. Не кровь. Не контейнер. Не тяжёлый рюкзак. А эта фраза. Просто нажми любую кнопку. Потому что в ней была вся мама: не требующая объяснений, не ругающая, не спрашивающая, почему она не дома. Просто дай знак, что ты есть.

Аня большим пальцем коснулась экрана.

Виктория перехватила телефон раньше, чем сообщение успело открыться. На этот раз не мягко. Она вырвала его одним движением, развернулась и пошла от остановки в сторону подземного перехода.

— Эй! — Аня бросилась за ней. — Отдай!

Люди на остановке обернулись. Кто-то равнодушно посмотрел, кто-то усмехнулся, одна женщина нахмурилась, но вмешиваться никто не стал. В городе можно было увидеть почти всё, если это не касалось лично тебя.

— Отдай телефон! — прошипела Аня, догнав Викторию у лестницы.

— Нет.

— Ты не имеешь права!

— Имею возможность. В экстремальных ситуациях этого достаточно.

— Это мой телефон!

— Был.

— Что значит «был»?

Виктория остановилась у входа в переход. Снизу тянуло сыростью, мочой, холодным бетоном и жареными пирожками из ларька на другой стороне. Над ступенями гудела лампа. По плитке стучали каблуки. Где-то внизу играл уличный музыкант — плохо, устало, одну и ту же мелодию, от которой становилось ещё тоскливее.

— Это уже не телефон, — сказала Виктория. — Это поводок. И на другом конце не твоя мама.

Аня смотрела на неё, тяжело дыша.

— Я тебя ненавижу.

— Нормально. Ненависть тоже держит в тонусе.

— Ты больная.

— Возможно.

— Ты просто хочешь контролировать меня.

— Да.

Аня замолчала, не ожидая такой честности.

Виктория убрала телефон во внутренний карман куртки и кивнула вниз, в переход.

— Пошли.

— Без телефона я никуда не пойду.

— Пойдёшь.

— Нет.

— Пойдёшь, потому что парень в серой толстовке сейчас стоит у киоска и делает вид, что выбирает жвачку. Потому что чёрная машина больше не у подъезда. Потому что твоя мать уже вызвала полицию, а полиция — не равно спасение. И потому что если ты сейчас останешься здесь, то через час будешь очень жалеть, что не послушала женщину, которая хотя бы примерно понимает, как долго живут свидетели.

Аня медленно повернула голову. Парень действительно стоял у киоска. Он не смотрел на них прямо. Но и жвачку не выбирал. Просто стоял слишком ровно, слишком спокойно, с телефоном у уха. Мир качнулся. Всё, что ещё минуту назад казалось истерикой Виктории, вдруг получило форму. Аня сделала шаг вниз. Потом второй. Рюкзак больно ударил по спине. Единорог на молнии тихо стукнулся о пластик застёжки. Сверху завизжали тормоза автобуса. Кто-то засмеялся. Кто-то ругнулся. Телефон, спрятанный у Виктории в кармане, снова начал вибрировать — глухо, настойчиво, как сердце, которое ещё не знало, что его собираются остановить. И Аня поняла: утро только началось.

В переходе было теплее, чем на улице, но от этого не становилось легче. Тепло здесь было грязным, человеческим, залежавшимся: мокрые куртки, дешёвые пирожки, перегретое тесто, кислый кофе из автомата, сырость стен, старая моча возле закрытого киоска и металлическая пыль от перил. Аня шла за Викторией вниз по ступеням и чувствовала, как каждый шаг отдаётся в плечах. Рюкзак тянул назад, лямки врезались в тело через куртку, и ей приходилось чуть наклоняться вперёд, чтобы не потерять равновесие. После ночи в контейнере ноги слушались плохо: колени были ватными, мышцы дрожали, в правой ступне всё ещё покалывало от онемения. Но сильнее всего болела не спина и не шея. Сильнее всего болело то место внутри, где ещё несколько минут назад был телефон. Он был у Виктории. В кармане её грязной чёрной куртки. Живой. Звенящий. Вибрирующий. Аня слышала это даже сквозь шум перехода. Может быть, на самом деле не слышала, а просто знала. Как будто телефон продолжал вибрировать не в чужом кармане, а у неё в грудной клетке. Мама звонила. Мама писала. Мама, наверное, уже сорвалась на крик, потом на слёзы, потом снова на крик. И где-то рядом с ней были полицейские, соседи, отец Лены, сама Лена с опухшим лицом после бессонной ночи, чужие взрослые, которые задавали вопросы и делали вид, что контролируют ситуацию. Аня представляла свою комнату: кровать не заправлена, худи на стуле, чашка на подоконнике, зарядка у розетки, открытая тетрадь, в которой она вчера так и не дописала какую-то глупую домашку. Всё там оставалось на месте. А она сама шла по переходу в одежде, пахнущей помойкой, рядом с женщиной, которая отобрала у неё единственную нитку к дому.

На середине лестницы Виктория вдруг остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Не реви.

Аня застыла.

— Я не реву.

— Пока нет. Через двадцать секунд начнёшь. Предупреждаю заранее.

— Ты вообще человек?

— По документам.

— Документы, наверное, поддельные.

— Не все.