Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 6)

— Можешь.

— Нет.

— Придётся.

— Это кринж какой-то.

Виктория посмотрела на неё так, будто слово «кринж» было отдельной болезнью.

— Кринж — это когда тебя находят по геолокации и стреляют в лицо.

Аня замолчала.

— Рюкзак надевай, — добавила Виктория. — И не делай такое лицо. Ты не в кино. Камеры крупный план не возьмут.

Рюкзак оказался тяжелее, чем ночью. Аня попыталась поднять его одной рукой, но лямка больно врезалась в пальцы, и рюкзак глухо ударился о дно контейнера. Внутри что-то плотное сместилось. Не звякнуло, не зашуршало, а именно сместилось — тяжело, глухо, как камень в мешке. Виктория на секунду повернула голову. Аня заметила это и нахмурилась.

— Что?

— Ничего.

— Он не был таким тяжёлым.

— Был.

— Нет.

— Ты вчера бежала на адреналине. На адреналине люди машины поднимают. Иногда даже свои оценки по алгебре.

— Очень смешно.

— Я не обещала хороших шуток.

Аня с трудом надела рюкзак на оба плеча. Лямки сразу впились в плечи, потянули назад. Она качнулась, ухватилась за стенку контейнера, ладонь скользнула по ржавчине и влажной грязи. Хотелось закричать от отвращения, но она только зажмурилась. Виктория наблюдала за ней без сочувствия, но внимательно.

— Корпус чуть вперёд. Вес распределяй на бёдра. Не заваливайся назад. Если побежишь — короткий шаг, не прыгай. Упадёшь — не подставляй руки, рюкзак потянет.

— Спасибо, тренер по помойному фитнесу.

— Уже лучше.

— Что лучше?

— Злишься. Значит, не развалилась.

Эта фраза почему-то ударила точнее, чем грубость. Аня отвернулась. Ей не хотелось, чтобы Виктория видела её лицо. Потому что оно сейчас точно было детским. Не шестнадцатилетним, не дерзким, не «я сама разберусь», а испуганным. Маленьким. Таким, с каким зовут маму, когда ночью поднялась температура.

Виктория приоткрыла крышку шире, ещё раз проверила двор и выбралась первой. Двигалась она странно: быстро, но без суеты, будто каждое движение уже было решено заранее. Одна рука на краю контейнера, нога на выступ, корпус наружу, короткий взгляд влево, вправо, вверх. Через секунду она уже стояла на асфальте и протягивала руку Ане.

Аня посмотрела на эту руку. Сильную, грязную, с содранной костяшкой. Ей ужасно не хотелось её брать. Взять руку — значило признать, что без Виктории она не выберется. Что ей нужна помощь. Что вся её самостоятельность, все её «я не маленькая», все споры с мамой о том, что она может сама ездить вечером, возвращаться поздно, решать, с кем общаться, — всё это сейчас ничего не стоит перед банальной стенкой мусорного контейнера.

— Прыгай, — сказала Виктория.

— Я сама.

— Не геройствуй. У тебя рюкзак.

— Я сказала, сама.

Аня попыталась выбраться без помощи, поставила ногу на скользкий выступ, подтянулась, рюкзак дёрнул её назад, колено ударилось о край, и она почти сорвалась обратно. Виктория поймала её за рукав и вытащила наружу одним резким движением. Аня оказалась на асфальте, согнулась, вдохнула утренний воздух и вдруг поняла, что даже грязный двор пахнет свободой по сравнению с контейнером. Холодный воздух обжёг лёгкие. Ветер тронул мокрые волосы у висков. Где-то далеко шумела трасса. Над пятиэтажками висело серое небо, низкое, неуютное, московско-областное, такое, под которым всё кажется немного беднее и честнее: облезлая детская площадка, мокрые лавочки, окурки у подъезда, рекламная наклейка «Ремонт холодильников» на ржавой двери мусорной камеры, голуби, которые ковыряли разорванный пакет у соседнего бака.

Аня стояла среди всего этого с тяжёлым рюкзаком и телефоном в руке, в грязной куртке, с запахом помойки в волосах, и не могла поверить, что прохожие не останавливаются. Никто не смотрел на неё как на главную героиню катастрофы. Мужчина с портфелем прошёл мимо, не отрываясь от экрана. Девушка в наушниках обогнула лужу. Старушка несла пакет из «Пятёрочки». Дворник снова матерился где-то за углом. Мир не заметил, что Аня только что выбралась из контейнера после ночи, в которой её, кажется, пытались убить.

— Идём, — сказала Виктория.

— Куда?

— Отсюда.

— Это не ответ.

— Пока лучший из доступных.

Они пошли вдоль дома, не к арке, где было открытое пространство, а к узкому проходу между гаражами и кирпичной пристройкой. Виктория двигалась чуть впереди, но не настолько, чтобы казаться с Аней вместе. Она уже успела изменить походку: стала медленнее, расслабленнее, как обычная женщина после тяжёлой ночной смены или неприятного утра. Нож исчез. Лицо стало пустым. Даже усталость теперь выглядела бытовой, не криминальной. Аня пыталась повторять за ней, но рюкзак тянул назад, плечи болели, а телефон в ладони казался горячим. Она украдкой нажала на кнопку. Экран вспыхнул. Новые сообщения. Новый вызов. Мама.

Виктория даже не обернулась.

— Выключи экран.

Аня застыла.

— Ты на затылке видишь?

— Ты отражаешься в окне машины.

Аня посмотрела налево. В грязном стекле припаркованной «Лады» действительно отражалась её рука с телефоном. Она почувствовала раздражение, почти унижение. Невозможно было сделать ничего без того, чтобы эта женщина не заметила.

— Мне нужно ответить.

— Мы уже обсуждали.

— Нет, это ты обсуждала сама с собой.

— Значит, повторю для аудитории. Телефон убери.

— А если я закричу?

Виктория остановилась. Медленно повернулась. Не угрожающе. Спокойно. От этого стало хуже.

— Тогда кто-нибудь выглянет из окна. Кто-нибудь снимет нас на видео. Через десять минут ролик будет в районном чате. Через двадцать — у людей, которые ищут твой рюкзак. Через тридцать — мы снова будем бежать. Только уже уставшие, грязные и с твоей истерикой в качестве саундтрека.

Аня стиснула зубы.

— Ты всё превращаешь в конец света.

— Потому что иногда это экономит время.

Они прошли мимо торца дома. На стене висела камера видеонаблюдения — белая полусфера под козырьком подъезда. Виктория заметила её раньше, чем Аня успела поднять голову. Женщина чуть сместилась, пошла ближе к припаркованным машинам, так, чтобы их частично закрывал высокий фургон с надписью «Доставка воды». Аня автоматически пошла следом. Камера смотрела куда-то в сторону двери, но всё равно ей стало неприятно. Вчера она никогда бы не подумала о камере. Камеры были частью города, как урны или светофоры. Они просто были. Теперь каждая выглядела глазом.

— Видишь? — спросила Виктория.

— Камеру?

— Умница. Уже не совсем мебель.

— А раньше я была мебель?

— Раньше ты была человеком с телефоном и нулевой ситуационной осведомлённостью.

— Это оскорбление?

— Диагноз.

Аня хотела ответить, но телефон снова завибрировал. Уведомление от подруги: «ТЫ ГДЕ??? ТВОЯ МАМА У МЕНЯ». Следом: «МЕНЯ МЕНТЫ СПРАШИВАЛИ». Следом: «АНЬ ЭТО НЕ СМЕШНО». У Ани внутри всё похолодело. Полиция уже была у подруги. Значит, всё реально. Не просто мама запаниковала. Не просто ночной кошмар. Её искали официально. И если её искали официально, значит, можно было прийти, объяснить, показать Викторию, рассказать про мужчин, про стекло, про рюкзак. Она резко остановилась.

— Они уже у Лены.

— Кто?