Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 5)

Аня слушала и чувствовала, как злость начинает пробиваться сквозь страх. Злость была маленькая, горячая и очень нужная, потому что без неё она бы сейчас просто разрыдалась. Она обняла рюкзак, поморщилась от его тяжести и сказала:

— А если я хочу домой?

Виктория наконец посмотрела на неё.

— Все хотят домой.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— У меня мама. Она, наверное, всю ночь не спала.

— Наверное.

— Она вызовет полицию.

— Уже вызвала.

От этих слов у Ани внутри всё оборвалось.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у неё пропала дочь. Нормальная мать вызывает полицию. Ненормальная сначала пишет в родительский чат.

— Не смешно.

— Я и не старалась.

Аня полезла в карман за телефоном. Движение было быстрым, почти рефлекторным. Телефон оказался на месте. Живой. Тёплый от её тела. Экран, весь в жирных разводах и одной тонкой трещине в углу, загорелся сразу, будто только этого и ждал. И там было столько уведомлений, что Аня сначала не смогла прочитать ни одного. Пропущенные вызовы. Сообщения. Мессенджеры. Подруга. Мама. Снова мама. Голосовые. Ещё вызовы. Красные значки, цифры, полоски уведомлений. Мир не исчез. Он долбился к ней в экран, требовал ответа, тянул её обратно. От этого стало одновременно легче и страшнее. Она не умерла для всех. Её искали. Её ждали. Её любили. Значит, всё ещё можно было исправить. Просто позвонить. Просто сказать: «Мам, я жива». Просто объяснить, что какая-то психованная женщина не даёт ей выйти. Просто дождаться полиции.

Виктория увидела экран и изменилась в лице. Не сильно. У неё вообще всё происходило без лишней мимики. Но Аня заметила: взгляд стал жёстче.

— Убери.

— Нет.

— Аня.

— Я позвоню маме.

— Нет.

— Ты мне не мать.

— К счастью для нас обеих.

— Я должна сказать, что жива.

— Ты должна остаться живой.

— Это одно и то же!

— Нет.

Аня сжала телефон обеими руками. Пальцы дрожали, но она держала его крепко, как последнюю вещь, которая ещё принадлежала ей. Не Виктории. Не бандитам. Не ночи. Ей. В этом телефоне была её жизнь. Фотографии, чаты, голосовые, тупые мемы, переписки, сохранённые видео, школьные группы, мама, подруги, музыка, пароли, заметки, всё. Без него она была не просто испуганной девчонкой в контейнере. Без него она была никем.

— Я не буду с тобой спорить, — сказала Виктория. — Не сейчас.

— Отлично. Тогда не спорь.

Аня нажала на контакт матери.

Виктория перехватила её запястье так быстро, что Аня даже не успела отдёрнуть руку. Боли почти не было, только железная фиксация. Пальцы женщины легли точно на сустав, и телефон оказался в воздухе между ними, светящийся, дрожащий, как маленькая бомба.

— Отпусти!

— Не повышай голос.

— Отпусти, сказала!

— Снаружи люди.

— Мне плевать!

— А мне нет.

Они смотрели друг на друга в тесной вони контейнера, среди пакетов, ржавчины и серого утреннего света. Аня чувствовала, что сейчас либо ударит её, либо расплачется, либо сделает всё сразу. Виктория не злилась. Это было хуже. Она смотрела на Аню так, как врач смотрит на пациента, который пытается вырвать катетер: без ненависти, но и без права на глупость.

— Пять секунд, — прошипела Аня. — Просто пять секунд. Я скажу, что жива.

— За пять секунд телефон успеет отметиться в сети.

— Он и так в сети!

— Вот именно.

Аня замолчала. Эта фраза почему-то прозвучала страшнее остальных. Телефон продолжал светиться. На экране появилось новое сообщение от мамы: «АНЯ ОТВЕТЬ ПОЖАЛУЙСТА Я УМОЛЯЮ». Потом ещё одно: «ПОЛИЦИЯ УЖЕ ЕДЕТ». Потом голосовое. Потом вызов. Имя матери запульсировало на экране, и у Ани вдруг всё поплыло перед глазами. Она перестала видеть Викторию, контейнер, мусор. Она видела только слово «мама» и зелёную кнопку ответа.

— Она меня ищет, — сказала Аня уже тише. — Понимаешь?

На лице Виктории что-то едва заметно дрогнуло. Может быть, усталость. Может быть, раздражение. Может быть, воспоминание, которое она тут же задавила.

— Понимаю.

— Тогда дай ответить.

— Нет.

— Да что ты за человек такой?

— Живой. Пока.

Снаружи снова послышался шум. На этот раз другой. Не дворники. Не случайные шаги. Машина медленно въехала во двор, шины прошуршали по мокрому асфальту, двигатель несколько секунд работал на холостых, потом заглох. Виктория мгновенно отпустила Анино запястье, но не потому, что сдалась. Она выключила экран телефона одним движением, прижала палец к губам и снова подняла крышку на миллиметр. Аня, всё ещё дрожа от злости, машинально подалась ближе. Через щель она увидела чёрную машину у дальнего подъезда. Не полицейскую. Просто тёмную. Тонированные стёкла. Грязные номера. Из машины никто не выходил.

— Это они? — прошептала Аня.

— Не знаю.

— Как не знаешь? Ты же всё знаешь.

— Я знаю достаточно, чтобы не изображать уверенность там, где её нет.

Минута тянулась бесконечно. Машина стояла. Двор жил своей жизнью. Женщина в пуховике прошла мимо с маленькой собакой, собака рванулась к контейнерам, потянула поводок, залаяла. Аня похолодела. Собака лаяла именно на их контейнер. Тонко, настойчиво, противно. Хозяйка одёрнула её, сказала: «Милка, фу, там гадость», но собака продолжала тянуться к контейнеру, будто чувствовала внутри не мусор, а людей. Аня замерла, боясь пошевелиться. К счастью, хозяйка наконец раздражённо дёрнула поводок и утащила собаку к подъезду. Лай стих. Чёрная машина по-прежнему стояла.

— Нам надо выходить, — сказала Виктория.

— Сейчас?

— Через минуту будет хуже.

— Почему?

— Потому что мусоровоз вернётся на эту линию. Потому что двор просыпается. Потому что твой телефон уже слишком долго живой. Потому что машина у подъезда может быть случайной, а может не быть. Выбирай любое объяснение.

Аня посмотрела на телефон в своей руке. Экран был чёрным, но она знала, что там внутри продолжает биться её прежняя жизнь. Сообщения приходят. Мама звонит. Кто-то уже пересылает её фото. Кто-то обсуждает, что она «пропала после тусовки». Ей стало стыдно и страшно одновременно. Стыдно за грязные волосы, за запах, за контейнер, за то, что её жизнь могла стать чужим контентом. Страшно — потому что Виктория, возможно, была права.

— Я не могу просто исчезнуть, — сказала она.