Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 4)

— И сколько тебе лет?

— Тридцать два.

— А мне шестнадцать.

— Догадалась. У тебя прыщик на подбородке.

Они вышли на маленькую площадь. Остановка пустая. Только пьяный мужик на лавке дрых. Виктория отошла к киоску, делая вид, что рассматривает меню. Аня осталась одна, прижимая к себе рюкзак. В животе урчало — не ела с вечера. И пить хотелось. И спать. И плакать.

Она достала телефон. Включила — в режиме полёта, без сети. 6:15 утра. Батарейка упала до 8% — холод сделал своё дело. Пропущенные звонки и сообщения висели в списке, но она не стала их открывать. Виктория права — нельзя светиться.

— Выключи и убери, — сказала Виктория, подходя. — Идём.

Аня выключила телефон, сунула в карман. Виктория схватила её за руку и потащила прочь от остановки.

— Куда мы?

— Пешком. Через лесопарк.

Они свернули в лесопарк. Деревья стояли голые, ноябрьские, с мокрой корой. Под ногами хлюпала грязь. Аня спотыкалась на каждом шагу, но рюкзак не отпускала.

— Зачем ты меня спасаешь? — спросила она. — Правда. Могла бросить.

Виктория остановилась, повернулась. Приподняла край порванной куртки — на боку темнела глубокая ссадина, из которой всё ещё сочилась кровь.

— Видишь? Я ранена. Бежать с этим мешком я не смогу — выроню, и мы оба трупы. А ты молодая, быстрая, и никто не заподозрит школьницу. Ты — мои ноги. Пока ты несёшь груз, у меня есть шанс вытащить нас обеих.

— То есть я просто вьючная лошадь?

— Самая симпатичная вьючная лошадь на районе. Идём.

Они вышли к железной дороге. Рельсы уходили вдаль, поблескивая в сером свете. Слева, метрах в трёхстах, стоял товарный состав — вереница полувагонов и цистерн. Поезд не двигался, но из-под него слышалось шипение — воздух в тормозной системе.

— Туда, — кивнула Виктория на последний полувагон с высокими бортами. — Сейчас пойдёт состав, мы спрячемся.

— Как ты узнала?

— Слышу. Рельсы гудят. Минут через пять тронется.

Они подошли к вагону. Виктория залезла первой, протянула руку Ане. Внутри пахло угольной пылью, мазутом и ржавым металлом. Аня втянула рюкзак следом — мешок с камнями глухо стукнул о днище.

— Садись и молчи.

Аня опустилась на холодный металл. Через несколько минут состав дёрнулся — сначала медленно, потом быстрее. В щели между бортами поплыли серые дома, трубы заводов, пустыри. Поезд набирал скорость, увозя их из города.

Аня посмотрела на свои грязные руки, на рюкзак с бриллиантами, на женщину напротив.

— Весь мир сошёл с ума, — прошептала она.

— Мир всегда был сумасшедшим, — ответила Виктория, глядя в проходящую мимо пустоту. — Просто раньше ты этого не замечала.

Поезд ускорялся. Город оставался позади. Впереди были только неизвестность, холод и страх. И рюкзак, который весил теперь не килограммами — смертью.

Глава 1. Цифровой призрак

Аня проснулась не сразу, а как будто вынырнула из какого-то липкого, тяжёлого сна, где темнота имела запах. Сначала она почувствовала холод: он сидел в спине, в пояснице, в коленях, под лопатками, в пальцах, которые она всю ночь сжимала в кулаки так крепко, что ногти оставили на ладонях маленькие полумесяцы. Потом пришла боль. Шея не поворачивалась, правая нога затекла до покалывания, плечо ныло от того, что она спала, прижавшись к рифлёной металлической стенке контейнера. И только после этого на неё обрушился запах. Густой, кислый, влажный, почти живой. Прокисшее молоко, гнилая капуста, мокрый картон, кошачья моча, дешёвый табак, сладковатая тухлая рыба и холодная ржавчина. Аня вдохнула, закашлялась, согнулась и едва не ткнулась лицом в чёрный мусорный пакет, который за ночь прилип к её рукаву. Пакет противно чмокнул, когда она отдёрнула руку. На пальцах осталась липкая серая влага. Несколько секунд она смотрела на неё так, будто это было самое страшное из всего, что произошло вчера. Потом память вернулась вся сразу: вечер, музыка из чужой квартиры, подруга, смех, двор, разбитое стекло, мужские голоса, чей-то приказ, бег, тяжёлое дыхание в горле, рука Виктории на её куртке, рюкзак, который вдруг стал неподъёмным, и этот контейнер — железная пасть, в которую их загнали не как людей, а как мусор, который нужно спрятать до утра. Аня резко подняла голову и ударилась затылком о крышку. Металл гулко ответил. Она зажала рот ладонью, потому что звук показался ей оглушительным.

Напротив, почти не двигаясь, сидела Виктория. При дневном свете, который просачивался через узкую щель между крышкой и корпусом контейнера, она выглядела хуже, чем ночью, но почему-то опаснее. Ночью Аня видела в ней только силуэт, резкие движения и глаза, которые не спрашивали разрешения. Теперь стали видны подробности: короткие тёмные волосы слиплись у виска, на скуле тянулась засохшая царапина, воротник чёрной куртки был в бурых пятнах, один рукав разошёлся по шву, а под ним белела грязная ткань футболки. Лицо у Виктории было серым от усталости, но глаза оставались ясными. Не испуганными. Не сонными. Не человеческими в обычном смысле. Они работали. Смотрели, считали, сравнивали, запоминали. Аня вдруг поняла, что женщина, скорее всего, действительно не спала. Или спала так, как собака на цепи: одним глазом, одним ухом, половиной мозга. В правой руке у Виктории лежал маленький складной нож. Не угрожающе, не театрально, а буднично, как у других людей лежит телефон или ключи. Большой палец медленно водил по рукояти. Это движение было таким спокойным, что от него становилось не по себе.

— Не стучи, — тихо сказала Виктория.

Аня несколько секунд просто смотрела на неё, всё ещё не веря, что это её утро. Не будильник. Не мама, которая орёт из кухни: «Ты опять проспала». Не чайник. Не кот, который прыгает на кровать. А мусорный контейнер, кровь на чужой куртке и женщина с ножом. Она хотела ответить что-то язвительное, но горло сжалось. Получилось только сиплое:

— Я не специально.

— Специально было бы хуже.

Снаружи послышался скрежет. Потом звон бутылок. Потом тяжёлый удар, будто кто-то бросил в соседний бак мешок с кирпичами. Аня вздрогнула всем телом и машинально вцепилась в лямку своего зелёного рюкзака. Рюкзак лежал рядом, между её ногой и стенкой контейнера, и даже в полумраке выглядел нелепо: школьный, с потёртым карманом, с грязным пятном на боку и маленьким брелоком-единорогом, который каким-то чудом пережил ночь и теперь болтался на молнии, испачканный, но всё ещё розовый. Аня посмотрела на него и почувствовала странный приступ злости. Ей захотелось оторвать этого идиотского единорога и выбросить. Потому что он был из той жизни, где самым страшным было опоздать на контрольную или случайно выложить сторис с кривым лицом. Из той жизни, которая вчера закончилась так быстро, что она даже не успела понять, в какой момент.

— Это что? — прошептала она.

Виктория чуть повернула голову, прислушиваясь не к ней, а к улице.

— Дворники.

— Ты уверена?

— Один хромает. Второй курит. Третий матерится на пакеты. Не группа захвата.

Аня замерла.

— Ты это по звуку поняла?

— По звуку, запаху и уровню интеллекта.

Несмотря на страх, Аня почти фыркнула. Но тут же услышала мужской голос совсем близко. Голос был грубый, утренний, злой. Он ругался на кого-то по телефону, говорил, что «эти козлы опять всё навалили мимо бака», потом кашлянул, сплюнул, и шаги приблизились к контейнеру. Аня ощутила, как тело само сжимается, делается меньше. Ей захотелось исчезнуть, втянуть голову в плечи, стать пакетом, картонкой, чем угодно, только не живой девчонкой в грязной куртке. Виктория подняла два пальца. Тихо. Ни звука. Аня зажала рот ладонью. Снаружи что-то ударило по стенке контейнера. Металл дрогнул. Крышка над головой приподнялась на сантиметр, и полоска света стала шире. Аня увидела кусок серого неба, край кирпичного дома, чёрную ветку дерева. Сердце так сильно забилось, что ей показалось: его слышно снаружи.

Крышка опустилась обратно. Дворник не заглянул внутрь. Он только выругался, потянул какой-то пакет снаружи, снова сплюнул и пошёл дальше. Шаги удалялись медленно, мучительно долго. Где-то рядом хлопнула дверь подъезда, тонко запищал домофон, женщина раздражённо сказала ребёнку: «Быстрее, мы опаздываем», ребёнок ответил что-то сонное и обиженное. Обычная жизнь. Такая обычная, что от неё хотелось плакать. Аня вдруг представила, как сейчас могла бы идти в школу с наушниками в ушах, смотреть в телефон, лениво листать ленту, ненавидеть всех за то, что утро. И эта обычность показалась ей роскошью, которую она вчера потеряла, как теряют серёжку в траве: глупо, случайно, навсегда.

Виктория подождала ещё немного, потом медленно убрала нож в карман и приподняла крышку на два пальца. Свет резанул по лицу. Она смотрела наружу не как человек, который хочет выбраться, а как человек, который проверяет чужую территорию перед входом. Слева. Справа. Верхние окна. Подъезд. Двор. Машины. Лужи. Камеры. Балконы. Аня видела только узкую щель, но даже по напряжению в плечах Виктории понимала: та сейчас не просто смотрит. Она собирает карту.

— Слушай внимательно, — сказала Виктория, не оборачиваясь. — Сейчас выходим. Не резко. Не бегом. Не озираешься. Не плачешь. Не хватаешься за телефон. Рюкзак на одно плечо не вешать, только на два. Капюшон не натягивать до носа, будешь выглядеть как воришка из плохого сериала. Идёшь рядом, но не вплотную. Если я говорю «стоять» — стоишь. Если говорю «вниз» — падаешь. Если говорю «молчи» — молчишь, даже если считаешь, что у тебя очень важное мнение.