Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 34)

— Вниз.

Аня не двинулась.

— Аня.

— Я не…

— Вниз.

В голосе не было просьбы. Аня сделала шаг вниз. Потом второй. Но не побежала. Она спускалась так, чтобы слышать. Чтобы не потерять Викторию. Чтобы понять, когда надо падать, кричать, бежать или делать что-то ещё из этого нового кошмарного учебника.

За спиной Виктория вошла на лестницу и начала закрывать дверь. Громов двинулся. Быстро. Не бегом, но уже без роли. Виктория толкнула дверь, Аня услышала удар тела о металл снаружи, резкий скрежет, короткий выдох боли — Виктории, не его. Рана. Бок. Дверь не закрылась полностью.

— Вниз! — рявкнула Виктория.

Аня побежала. Рюкзак бил по спине, ступени прыгали под ногами, перила мелькали слева. Один пролёт. Поворот. Второй. Сверху донёсся глухой удар, потом ещё один. Не выстрел. Тела, металл, дверь, дыхание. Она добежала до площадки между этажами и остановилась, потому что дальше был выбор: вниз к выходу во двор или через боковую дверь на технический уровень.

Виктория сказала бы вниз. План говорил вниз. Голова Ани сказала: он тоже знает, что план говорит вниз. Она посмотрела на боковую дверь. На ней висел знак пожарного шкафа. За стеклом внутри краснел огнетушитель. Аня вдохнула.

— Чёрт, — сказала она. — Это будет максимально кринжово.

И вместо того чтобы бежать дальше вниз, она рванула к боковой двери.

Аня не побежала вниз. Это было первое настоящее нарушение приказа, которое она совершила не от паники. Не потому что ноги перепутали ступени. Не потому что страх сорвал её с маршрута. Не потому что мозг перестал работать и тело кинулось туда, где показалось светлее. Она остановилась на площадке между этажами, услышала сверху глухой удар о металлическую дверь, короткий сдавленный выдох Виктории, сухой звук подошвы по бетону — и поняла, что если побежит дальше вниз, выполнит план идеально. И именно поэтому их поймают.

Громов знал планы Виктории. Знал её правые края, зеркала, шум, ложные остановки, нелюбовь к тупикам. Он знал, куда она отправит слабого. Он знал, что Виктория будет прикрывать отход, пока может стоять. Он знал, что Аня с рюкзаком побежит вниз, потому что так было правильно. Аня уже успела выучить: правильное иногда видно издалека.

Сбоку от лестничной площадки была техническая дверь без ручки, с узким нажимным язычком и наклейкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Рядом — пожарный шкаф. За мутным стеклом краснел огнетушитель, толстый, тяжёлый, почти нелепый в своей бытовой готовности. Внизу под ним лежал свернутый рукав, а сбоку висел маленький молоточек на цепочке. Аня посмотрела на огнетушитель. Потом вверх. Сверху снова ударило. Дверь лязгнула. Кто-то резко втянул воздух. Виктория. Точно Виктория. У Громова дыхание было другим — его почти не было слышно.

— Чёрт, — прошептала Аня. — Это будет максимально кринжово.

Она рванула к технической двери. Язычок поддался не сразу. Аня ударила ладонью, потом плечом. Рюкзак с бриллиантами качнулся, врезался ей между лопаток, и от этого удара у неё перед глазами на секунду вспыхнули белые точки. Дверь открылась внутрь. За ней был короткий служебный коридор, ведущий обратно к торговому залу. Узкий, серый, с трубами под потолком, коробками у стены и запахом пыли, картона, хлорки и тёплой электрики. В конце коридора виднелась щель света — проход в отдел с товарами для дома или одежды, где стояли манекены. Аня не знала точно. Ей было всё равно. Главное — свет, люди, витрины, свидетели.

Она влетела туда. Коридор выплюнул её за спинами манекенов. Их было много. Белые пластиковые фигуры стояли на низких подиумах, в куртках, худи, шарфах, с сумками через плечо, без лиц, без глаз, без страха. Один манекен был детский, в яркой шапке. Второй — женский, в длинном пальто. Третий — мужской, с поднятой рукой, будто он кого-то останавливал. Аня выскочила между ними слишком резко.

Покупательница у стойки с перчатками вздрогнула.

— Девочка, осторожно!

Аня не ответила. Она схватила первый попавшийся шарф с манекена и потянула. Манекен качнулся. Пластиковая рука с сухим щелчком слетела и упала на пол. Звук получился громким, нелепым, почти комичным. Несколько людей повернулись. Отлично. Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть мир перестанет быть удобным для тихого убийцы.

Аня сделала ещё шаг, зацепилась рюкзаком за плечо мужского манекена, дёрнулась, и вся фигура поехала с подиума, медленно, ужасно, как будто тоже не могла решить, падать ей или держаться. Потом рухнула на пол с пластиковым грохотом.

— Да что ж ты… — выдохнула продавщица.

Аня подняла глаза и увидела Громова. Он вошёл в отдел через тот же служебный проход. Не бежал. Даже сейчас не бежал. Но в его движении исчезла прежняя торговая мягкость. Он больше не играл покупателя. Он увидел Аню среди манекенов, рюкзак за её спиной, людей вокруг, упавшую пластиковую фигуру, продавщицу, которая уже смотрела слишком внимательно, и на одну секунду остановился. Одну. Ровно ту секунду, которую Аня хотела украсть.

За его спиной появилась Виктория. Она вышла из коридора бесшумнее, чем должна была женщина с раненым боком. Лицо у неё стало белым, почти серым. Левая рука была прижата к корпусу. Правая свободна. В глазах — ничего лишнего. Только расстояние до цели.

Она атаковала не красиво. Не как в кино. Коротко, грязно, экономно. Шаг вперёд. Плечо вниз. Правая рука к запястью Громова. Корпус вбок, чтобы вывести его из равновесия и впечатать в стойку с ремнями. Если бы он был обычным бандитом, если бы он бросился за Аней, если бы позволил себе злость или спешку, это сработало бы. Но он ждал. Громов будто специально отдал ей эту секунду. Разрешил подумать, что он потерял темп. Его тело развернулось раньше, чем рука Виктории легла на запястье. Он не отдёрнулся — наоборот, пошёл ей навстречу. Принял захват, провернул кисть, подставил локоть, и Виктория вдруг оказалась слишком близко, с открытым боком и рукой, которую уже нельзя было вернуть без боли.

Аня увидела, как всё произошло, но не поняла сразу. Просто Виктория нападала. А через мгновение её уже заламывали. Громов взял её руку снизу, развернул плечо наружу и шагнул за спину. Не сильно. Не резко. Именно поэтому это выглядело страшнее. Он не тратил лишнего усилия. Он знал сустав. Знал предел. Знал, на каком угле человек ещё стоит, а на каком уже либо падает, либо ломается. Виктория стиснула зубы. Звука не было. Но кожа на её лице стала мёртвой.

— Вика, — сказал Громов почти спокойно. — Ты всегда заходишь на болевой справа.

— А ты всегда говоришь перед ударом.

Она ударила его затылком назад. Не попала как надо. Только скользнула по скуле. Громов чуть качнулся, но руку не отпустил. Наоборот — довернул сильнее. Виктория резко выдохнула. Раненый бок ударился о край стойки с ремнями. Металлические крючки дрогнули, несколько ремней упали на пол. Продавщица наконец вскрикнула:

— Что вы делаете?!

Громов не посмотрел на неё.

— Семейное, — сказал он. Голос был ровный, взрослый, уверенный. И это почти сработало. Покупательница у перчаток замерла. Мужчина рядом с кассой сделал полшага и остановился. У людей в глазах появилось то самое тупое сомнение, о котором говорила Виктория. Если это семейное, вмешиваться нельзя. Если это полиция, вмешиваться нельзя. Если это чужая ссора, вмешиваться нельзя. Если мужчина говорит спокойно, а женщина молчит от боли, значит, наверное, всё сложнее, чем кажется.

Аня почувствовала, как ярость ударила ей в лицо жаром.

— Он врёт! — крикнула она. Слишком громко. Голос сорвался, но толпа повернулась.

Громов впервые посмотрел на неё прямо. Глаза у него были не злые. Даже сейчас. Просто холодные, внимательные, чуть раздражённые тем, что маленькая деталь не легла на место.

— Аня, — сказал он.

От того, что он произнёс её имя, у неё подкосились ноги. Он знал. Конечно, знал. Он знал не просто рюкзак. Не просто Викторию. Он знал её имя, возраст, лицо, возможно, адрес, школу, мать, всё, что можно было достать за ночь тем, кто умеет искать.

— Не подходи, — сказал он. — Она сама себя убьёт.

— Да пошёл ты.

Фраза вышла не подростковой бравадой, а чистым животным отвращением. Громов чуть повернул Викторию так, чтобы она стала между ним и Аней. Левой рукой он удерживал её заломленную руку. Правая скользнула к поясу. Не за пистолетом. В торговом центре пистолет был слишком громко, слишком грязно. В его руке появился короткий складной нож или тонкий клинок — Аня не успела понять. Просто узкая тёмная линия, блеснувшая в свете магазина.

Виктория увидела тоже. Она ударила каблуком ему по стопе. Сильно. Громов дёрнулся, но не отпустил. Клинок прошёл не туда, куда он хотел: не к горлу, не к боку, а по плечу Виктории, вскрыв ткань и кожу. Кровь появилась сразу, ярче, чем ночью. Узкая красная полоса на чёрной футболке, потом вниз, под перевязку. Виктория всё-таки издала звук. Не крик. Короткий хрип, проглоченный на половине.

Аня перестала думать. Совсем. До этого у неё были планы, маршруты, отражения, секунды, слова Виктории в голове, правила, условные сигналы. Теперь всё исчезло. Осталось только одно: он режет её.

Рядом, на стене у служебного выхода, висел огнетушитель. Не в шкафу за стеклом, а открыто, на красном металлическом кронштейне. Большой. Тяжёлый. С чёрным шлангом, пломбой и железной ручкой. Под ним была табличка. Аня не прочитала. Она уже бежала. Рюкзак ударил по спине, потянул назад, почти сорвал равновесие. Она схватила огнетушитель обеими руками и сначала не смогла снять. Он был тяжелее, чем выглядел. Кронштейн держал его упрямо, как будто тоже не верил, что шестнадцатилетняя девочка собирается использовать его не по инструкции.