Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 26)

— Один. Средний. И зарядку.

Аня едва не сказала: «У нас же денег мало», но вовремя прикусила язык. В этой новой школе был ещё один предмет: не обсуждать ресурсы при продавцах.

Когда они отошли, Виктория сунула сим-карты во внутренний карман, повербанк — в пакет с одеждой.

— Теперь деньги, — сказала она.

— Банкомат?

— Да.

— Там камеры.

— Везде камеры.

— Обожаю город. Просто стеклянная клетка с фудкортом.

— Поэтому люди в нём расслабляются. Думают, если всё видно, значит, безопасно.

Банкоматы стояли в нише между аптекой и магазином косметики. Три штуки. У одного — мужчина в пальто. У второго — пожилая женщина. Третий свободен, но Виктория не пошла к нему сразу. Она остановилась у витрины аптеки, будто выбирала что-то от простуды.

— Смотри эскалаторы, — сказала она через наушник.

Аня напряглась. В центре атриума два эскалатора вели вверх, два вниз. Люди текли по ним непрерывно. Школьники, мамы, мужчины с портфелями, девушки с кофе, охранник, курьер. Сначала всё сливалось. Потом Аня начала делать так, как учила Виктория: не смотреть на лица подряд, а искать поведение. Кто стоит, но не едет. Кто смотрит не туда, куда идёт. Кто появляется второй раз. Кто слишком ровный. Слишком ровных пока не было.

— Чисто? — спросила Виктория.

— Не знаю.

— Хороший ответ. Продолжай.

Виктория подошла к банкомату. Вставила карту. Закрыла экран ладонью, но не слишком театрально. Набрала код. Сняла деньги. Не много. Несколько операций подряд не делала. Купюры убрала в разные места: часть в карман, часть в пакет, часть в маленький плоский кошелёк.

— Карта на мертвеца? — спросила Аня, когда они отошли.

— Тише.

— Но да?

— На человека, который больше не пользуется деньгами.

— Это очень крипово.

— Зато он не спорит.

— Чёрный юмор у тебя как подвал.

— Рабочий.

Они зашли в аптеку. Виктория купила обезболивающее, перевязочные материалы, антисептик, маленькие ножницы, пластыри, таблетки для желудка.

— Мне таблетки для желудка? — спросила Аня.

— Тебя тошнит от адреналина.

— Меня тошнит от жизни.

— От жизни это другие таблетки.

— Ты сейчас шутишь?

— Нет.

Аня посмотрела на неё и вдруг тихо фыркнула. Не потому что было смешно. Потому что иначе пришлось бы снова плакать. Виктория не улыбнулась, но дала ей бутылку воды.

— Пей.

— Я не маленькая.

— Маленькие как раз забывают пить реже. Они ноют.

— Я не ною.

— Уже меньше.

Они вышли из аптеки и направились к магазину продуктов. Виктория брала всё с расчётом: батончики, орехи, сухари, воду, маленькие упаковки сыра, влажные салфетки, пакеты. Ничего тяжёлого. Ничего пахнущего. Ничего, что надо готовить.

Аня несла пакет и рюкзак. Плечи уже ныли. Ремень давил на грудь. Но она не просила забрать. Не потому что гордилась. Потому что понимала: если сейчас отдаст, Виктория возьмёт. И будет идти с раной, оружием, болью, пакетом, планом и рюкзаком, пока не упадёт. Аня не хотела проверять эти три секунды.

После продуктов Виктория повела её к туалетам.

— Переоденешься.

— Там камеры?

— В кабинках нет. В коридоре есть.

— Прекрасно.

— Зайдёшь с пакетом. Выйдешь в новом. Старое сложишь внутрь. Маску оставишь. Волосы под бейсболку.

— А рюкзак?

— На себе.

— В кабинке?

— На себе.

— Это будет акробатика.

— Это будет жизнь.

Аня переодевалась в тесной кабинке, где пахло хлоркой, дешёвым освежителем и чужими руками. Рюкзак мешал. Она сняла куртку, но не рюкзак, протащила худи через голову, едва не застряла, выругалась шёпотом. Чёрные штаны надела поверх колготок, потом сняла старые, запуталась в штанине, ударилась локтем о стенку.

— Ненавижу всё, — прошипела она.

Снаружи кто-то включил сушилку для рук. Рёв перекрыл её дыхание.

Когда Аня вышла, Виктория оценила её одним взглядом. Серое худи. Чёрные штаны. Чёрная бейсболка. Маска. Новые кроссовки. Рюкзак всё тот же, но теперь он меньше выбивался из силуэта.

— Нормально? — спросила Аня.

— Никак.

— Лучший комплимент утра.

Виктория забрала пакет со старой одеждой, переложила часть вещей, упаковки разорвала и распределила по разным мусорным урнам на выходе из туалетной зоны. Не все сразу. Одну — здесь. Вторую — у автомата с игрушками. Третью — в урну у лифта.

Аня следила за эскалаторами. Сначала по обязанции. Потом сама. Она стояла у витрины магазина косметики и делала вид, что смотрит на помады. В стекле отражался атриум, люди, свет, движущиеся лестницы. Отражение было удобнее прямого взгляда: можно было смотреть, не выглядя смотрящей.

И тогда она увидела мужчину. Он стоял на втором уровне у стеклянного ограждения. Тёмная куртка. Обычные джинсы. Никакой бандитской кожи, никаких цепей, никакого злодейского лица. В руке — бумажный стаканчик кофе. Рядом — магазин спортивной одежды. Он мог быть кем угодно. Мужем, который ждёт жену. Курьером. Покупателем. Обычным человеком. Но он стоял слишком ровно. Не переносил вес с ноги на ногу. Не смотрел в телефон. Не пил кофе. Не выбирал товар. Не скучал. Его голова была повернута не прямо на них, а чуть в сторону, будто он рассматривал витрину напротив. Но в отражении Аня увидела угол его взгляда. Он смотрел вниз. Туда, где Виктория выбрасывала последнюю упаковку.

Аня почувствовала, как холод проходит по спине под рюкзаком. Не паника. Не крик. Что-то другое. Узкое, ясное. Как нитка, натянутая внутри. Она не повернула голову. Не указала пальцем. Не схватила Викторию за рукав. Она продолжила смотреть в витрину на помады, хотя уже не видела ни цветов, ни ценников.

Виктория, покончив с упаковками, бесшумно подошла и встала рядом, тоже уставившись в витрину.

— Виктория, — сказала Аня тихо, но так, чтобы микрофон на воротнике уловил. — Не смотри сразу.