Юрий Верхолин – Кринж и бриллианты (страница 24)

Виктория открывала замки в обратном порядке. Верхний фиксатор. Цепь. Штырь в полу. Маленький цилиндр под металлической пластиной. Старый ржавый навесной замок остался висеть как декорация. Ворота отошли на узкую щель. В щель вошёл серый утренний свет. Аня впервые за много часов увидела не лампу, а настоящий день.

Он оказался неприятным. Промзона утром была не менее враждебной, чем ночью, просто перестала притворяться тайной. Теперь были видны лужи с радужной плёнкой, окурки, ржавые ворота, облупленные стены, граффити, пустые бутылки, следы шин в грязи. Сверху висело низкое белёсое небо. Воздух пах мокрым бетоном, соляркой и дешёвым утренним дымом из трубы какой-то котельной.

Виктория вышла первой, проверила стороны, потом коротко махнула Ане.

— Вспомни маршрут.

— Назад?

— Всегда назад.

Аня оглянулась на ворота, на спуск, на бетонную плиту, на ржавый лист, закрывавший проход, на дальний ряд гаражей.

— Бокс семнадцать. Спуск. Потом лист у бетонной плиты. Потом баннер с мужиком в каске. Потом автомойка. Потом хаб.

— Не хаб.

— Почему?

— Хаб скомпрометирован.

— Тогда?

— После баннера — не влево, а прямо до кирпичной трубы. За ней лестница. Лестница ведёт к старой проходной. Оттуда можно выйти к остановке.

— Почему мы не шли так ночью?

— Ночью там сидели двое.

— Откуда ты знаешь?

— Пепел свежий был. И бутылка тёплая.

Аня помолчала.

— Я когда-нибудь перестану удивляться?

— Если повезёт.

Они пошли. Виктория держалась на полшага впереди, но не так, чтобы выглядеть ведущей. На улице это уже было важно. Она не тащила Аню, не оглядывалась каждую секунду, не командовала жестами слишком явно. Просто шла. Женщина утром в промзоне. Рядом подросток с рюкзаком. Неприятно, но не невероятно.

Аня пыталась копировать её походку. Не красться. Не бежать. Не оглядываться резко. Не искать опасность глазами, как потерянная кошка. Быть невидимой оказалось не значит спрятаться. Быть невидимой значило не дать чужому мозгу зацепиться за тебя. Не дать повода. Не дать картинки. Не дать истории.

Они прошли мимо сторожевой будки. Внутри кто-то кашлял и слушал радио. Мужской голос из динамика говорил про пробки, курс валют и утренние новости. Аня услышала слово «розыск» и едва не сбилась с шага, но Виктория даже не повернула голову.

— Не реагируй на слова, — сказала она через наушник. Голос прозвучал тихо, но чётко.

— Я не реагирую.

— Ты плечом дёрнула.

— У меня плечо живое.

— Сделай его скучным.

Аня выдохнула.

— Скучное плечо. Принято.

У проходной они влились в поток рабочих. Не большой. Человек десять: мужчины в грязных куртках, женщина с пакетом из продуктового, парень с термокружкой, кто-то в наушниках. Виктория сразу изменила скорость. Чуть медленнее. Под общий ритм. Аня почти физически почувствовала, как они перестали быть двумя отдельными фигурами и стали частью утреннего выхода.

За воротами промзона распалась на город. Обычный. Наглый. Живущий. Маршрутки шипели у остановки. Люди переходили дорогу на красный. В киоске продавали кофе и слойки. Дворник лениво толкал мокрый мусор вдоль бордюра. На рекламном щите улыбалась женщина с идеальными зубами и обещала ипотеку «без стресса». Аня посмотрела на этот щит и чуть не рассмеялась. Ипотека без стресса. База.

Виктория купила две бутылки воды в киоске. Наличные подала заранее, без лишних слов. Голос изменила — стал ниже, глуше, усталее. Продавщица даже не подняла взгляд.

— Вот так, — сказала Виктория, когда они отошли. — Людям не нужен ты. Им нужна завершённая операция. Деньги — товар — следующий.

— Я тоже хочу быть завершённой операцией.

— Будешь. Когда выйдем из города.

Они сели в маршрутку не сразу. Сначала пропустили одну. Потом вторую. Виктория смотрела не на номера, а на водителей, пассажиров, камеры у перекрёстка, патрульную машину в дальнем кармане дороги. На третью маршрутку она кивнула.

— Эта.

— Почему?

— Водитель злой, салон полный, камера внутри мёртвая.

— Ты увидела мёртвую камеру с улицы?

— Провод висит.

В маршрутке пахло мокрой одеждой, дешёвым кофе, пластиком, духами и старым отоплением. Аня села у окна, но Виктория сразу легонько нажала ей на плечо.

— Не к окну. В середину.

— Почему?

— Окно — витрина.

Аня пересела. Рюкзак давил на спину. Она не снимала его. Лямки натирали плечи, грудной ремень мешал дышать, но она терпела. Внутри маршрутки люди толкались, передавали деньги, ругались на водителя, смотрели в телефоны. Никто не знал, что у неё за спиной лежит состояние, из-за которого ночью по промзоне носились машины и сирены. Никто не знал, что женщина рядом может за тридцать секунд угнать внедорожник, вытащить из себя осколок и закрыть дверь на четыре замка. Это было почти смешно. Почти.

Виктория наклонилась к ней, но говорить стала через наушник:

— ТЦ большой. Заходим через подземную парковку. Там меньше случайных глаз, но больше камер. Не смотри вверх. Не читай вывески вслух. Не останавливайся резко. Если потерялись — не ищешь меня глазами. Идёшь к пожарному плану на стене и стоишь левым плечом к нему. Поняла?

— Левым плечом к плану. Не глазами. Не вверх. Не вывески. Не резко.

— Эскалаторы.

— Что эскалаторы?

— Ты за ними следишь.

— Почему я?

— Потому что я буду смотреть людей.

— А эскалаторы не люди.

— Поэтому ты справишься.

— Очень обидный комплимент.

— Эскалатор — воронка. Люди на нём не могут быстро менять траекторию. Если кто-то нас ведёт, он будет выбирать верхнюю или нижнюю точку. Смотри, кто стоит и не едет. Кто едет без цели. Кто дважды появляется на разных уровнях.

Аня слушала и кивала. Маршрутка резко затормозила. Её качнуло, рюкзак ударил по спине. Она упёрлась ботинками в пол.

— И ещё, — сказала Виктория. — Если я скажу «падай» — падаешь.

— Прямо на пол?

— Да.

— В ТЦ?

— Особенно в ТЦ.