Юрий Верхолин – Хроники Города (страница 1)
Юрий Верхолин
Хроники Города
Глава 1. Дары библиотеки
Три года назад Александр, бывший бухгалтер и ныне действующий юрист-консультант, совершил побег. Не из тюрьмы — из Москвы. Из вечной сирены пробок, из метро, где люди утром превращаются в одержимые сардельки, пихающиеся в вагон. Из шума, который не даёт думать ни о чём, кроме выживания. Ему захотелось пасторали. Тишины. Возможности утром выйти во двор и услышать не грохот стройки, а пение дроздов, или хотя бы шум ветра в ольхе, растущей через забор.
Выбор пал на Павловский Посад — город, где время будто застряло между индустриальной гордостью советской эпохи и постсоветским забвением. Александр с семьёй поселился в одном из бывших индустриальных районов. Место имело свою мрачную романтику: полузаброшенные цеха ткацких фабрик стояли как памятники умершей эпохе, а за ними простирался огромный пустырь с захолустным озером посреди. Посреди пустыря возвышалось здание, похожее одновременно на заброшенный кинотеатр «Победа» и Дворец культуры имени кого-то очень важного и очень забытого. Зимой над озером клубился пар — озеро не хотело признавать морозы, — а весной сильный ветер разносил по пустырю пыль с прошлогодней травой, устраивая маленькие песчаные бури прямо под окнами.
Из плюсов: железнодорожная станция в шаговой доступности, откуда за час можно было добраться до Москвы, до работы, до шума, который он ненавидел, но который кормил семью. И соседство частного сектора с высотными домами, создававшее странный эффект «города в деревне или наоборот». Много зелени летом, когда старые яблони в частном секторе сбрасывали тень на асфальт девятиэтажек.
Александра всё это устраивало. Он считал мелкие неудобства — пыль, пар, ветер, гудок фабричной сирены, которая почему-то всё ещё работала по утрам, — временными. Как и положено человеку рациональному, он верил, что любой хаос можно упорядочить, любой бардак — завернуть в проводочку и сдать в архив.
Однажды в районе началась масштабная стройка. Снесли тот самый Дворец культуры. Сначала долго гудели экскаваторы, потом стена за стеной превращалась в груду кирпича, потом приехали самосвалы и вывезли всё. На месте руин развернулась подготовка к возведению огромного парка с активностями — так было написано на щите, установленном за забором. «Парк с активностями» звучало загадочно, но Александр, глядя на вечно клубящуюся над пустырем пыль, думал, что активность там сейчас одна — строительная. Каждый день, открывая окно, он вдыхал известковую взвесь, которая оседала на подоконнике слоем, достойным археологических раскопок.
Творческий порыв может настигнуть каждого. Учительницу, которая тридцать лет объясняет, что «жи-ши» пишется с «и», и вдруг решает написать детектив о пропавшей указке. Психолога, выслушавшего столько чужих травм, что они выплескиваются на бумагу в виде сюрреалистической прозы. Продавца в «Магните», который после тысячи кассовых чеков начинает сочинять поэму о сканере штрих-кодов. Сантехника, который, глядя на вечно текущую трубу, записывает философские размышления о природе времени.
В один из прекрасных дней порыв настиг Александра. Может быть, это случилось в тот момент, когда он стоял в очереди в местной столовой, наблюдая, как раздающая тётка Галина Ивановна методично кладёт на тарелку одну котлету, но так, словно это последняя котлета в её жизни, и отдать её ей больно, но надо. Или когда он видел, как бухгалтерша Тамара Петровна, та самая, которая ведёт учёт ложек и вилок, устраивает облаву на пропавшую чайную ложку, угрожая всему отделу кадров административным наказанием. Эти картины повседневного абсурда государственной столовой, где логика бухгалтерского учёта встречалась с человеческой глупостью, где каждая сдача банки тушёнки превращалась в эпическую драму, — всё это вдруг захотелось выйти наружу.
Он сел за стол в одиннадцать вечера, открыл ноутбук и начал печатать. Слова лились рекой, складываясь в истории. Он писал о том, как завхоз списывает табуретки, а потом обнаруживает их в буфете у заведующей. О том, как повар, ненавидящий гречку, из принципа делает её каждый день, и посетители пишут жалобы, а повар говорит: «Они не ценят искусство». О том, как в столовую приходит комиссия, и весь коллектив изображает кипучую деятельность, а на самом деле уже три дня нет хлеба, потому что водитель заболел.
За две недели сборник юмористических рассказов был готов. Александр назвал его «Кухня» — коротко, ёмко, без лишних претензий. Он отправил рукопись в одно из московских издательств, специализирующихся на современной прозе. Через неделю тщательных проверок — на экстремизм, на запрещённую пропаганду, на соответствие всем бесчисленным требованиям, которые современное российское законодательство предъявляет к печатной продукции, — ему позвонили. Голос в трубке был сухим, деловым, но в нём чувствовалось уважение:
— Александр? Ваш сборник прошёл. Подписывайте договор. Выходим на все крупные площадки.
Книга появилась на Wildberries, на Ozon, на Litres. Продавалась. Не миллионными тиражами, но уверенно, собирая отзывы тех, кто узнавал в героях коллег своё прошлое, свой невысказанный взгляд на мир казённой еды.
Спустя два месяца после публикации, когда гордость за собственное детище уже остыла до комфортной температуры, Александр решил совершить благородный поступок. Он хотел подарить экземпляр своей книги местной центральной библиотеке. Не продать, не сдать в макулатуру, а именно подарить. Вручить. Чтобы книга стояла на полке, несла свет разума и сарказма посадским читателям.
Библиотек в городском округе было несколько, но он выбрал центральную — по принципу удобства. От его дома, из индустриального района с вечной пылью, до центра ходил автобус. Десять остановок. Не близко, но и не на краю света. К тому же центральная библиотека, по логике, должна была быть главным культурным учреждением города. По крайней мере, так думал Александр, пока не увидел её своими глазами.
Здание стояло в центре, рядом с поликлиникой, неподалёку от старейшего центрального парка, до городской администрации можно было дойти пешком, что, как он потом понял, было символично. Двухэтажное строение не выделялось ничем, кроме таблички над крыльцом, которая скромно сообщала: «Центральная библиотека». Табличка была слегка выцветшей, как лицо чиновника после долгой зимы. Буквы ещё читались, но вид у них был такой, будто они несут службу из последних сил. Краска на перилах кое-где сошла, ступени были протёрты десятилетиями обуви, и во всём этом чувствовалась не нищета, а именно запущенная привычность: всё стоит, значит, трогать не надо.
День был пасмурным, с низкими облаками, которые давили на город серой ватой. Ветер гонял по асфальту прошлогоднюю траву и мелкий мусор, обнажившийся после таяния снега. Александр одёрнул куртку и толкнул тяжёлую дверь.
Внутри пахло старыми книгами, бумажной пылью, чем-то влажным и чуть затхлым, словно где-то внутри стен медленно отсыревала сама история. Было ощущение, будто страницы плакали. Не сильно, не драматично, а как плачут пожилые родственницы на семейных фотографиях — тихо, давно и уже почти по привычке.
В фойе, за стойкой, сидели две женщины. Одна — в синей униформе охранника, сильно полная, так что стул под ней издавал жалобные звуки, напоминая о хрупкости , своём служебном несогласии. Во рту у неё что-то двигалось. То ли семечки, то ли конфета, то ли карамель — Александр сначала не понял. Но жевала она основательно, без суеты, словно это жевание входило в перечень должностных обязанностей.
Другая — лет пятидесяти пяти–шестидесяти пяти, с интеллигентными очками в тонкой оправе, с опрятным видом, с причёской, которая явно требовала времени и лака. В её облике чувствовалось что-то дисциплинированное, библиотечное, но без теплоты. Не строгая доброжелательность, а устоявшаяся служебность.
Выглядела она важно, сидя за стойкой, словно за ней не библиотека, а приёмная заместителя министра культуры.
Александр подошёл, держа в руке листок с названием книги и своим псевдонимом. Он был спокоен, как и положено человеку, пришедшему с добрым намерением.
— Здравствуйте! — обратился он, и его голос звучал уверенно, с лёгким юридическим оттенком, отработанным годами консультаций. — Я автор. Желаю подарить экземпляр книги библиотеке. Как тут обстоит дело с этим? Принимает ли библиотека в дар книги?
Женщины оживились. Особенно та, что в очках — её глаза за стеклами очков заблестели, словно она услышала слово «автор», и это слово автоматически перевело её в режим повышенного внимания.
— Да! Понимаем любые книги, — с готовностью отозвалась женщина в очках. — Какую вы хотите отдать?
Александр на секунду опешил: «Понимаем»? Вместо «принимаем»?
— Простите? — переспросил он.
— Понимаем, — повторила она, теперь уже с лёгким раздражением. — Ну, принимаем. Приносят — и оставляют.
Александр почувствовал внутреннее напряжение. Слово «отдать» прозвучало слишком по-бытовому, словно речь шла о старом чемодане или коте, которого выставляют за дверь.
— Я хочу преподнести книгу в дар, а не отдать как макулатуру, — спокойно ответил он, и в его тоне появилась лёгкая сталь, та самая, что появлялась, когда клиенты пытались доказать, что налоги — это добровольное пожертвование государству.