Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 12)

Глава 5. Воля Аллы, корона Лейлы

После того страшного дня, вошедшего в историю колонии как «день позора», прошло больше года. Жизнь в цеху постепенно вернулась в прежнее русло, хотя раны, нанесённые тем утром, затянулись не у всех и не до конца. Десять женщин, прошедших через комнаты свиданий, вернулись к станкам, но каждая носила в себе что-то сломанное, и только работа позволяла не думать об этом. Зина-Рыжая стала молчаливее, но кулаки сжимала так же крепко. Светка-Плакса плакала реже, но глаза у неё оставались красными. Дойна молилась ещё истовее. Наташка-Косая, казалось, забыла тот день — или сделала вид, что забыла. Лейла работала с прежней безупречностью, но в глазах её навсегда поселился холод. Алла работала наравне со всеми. Она ни с кем не сблизилась, но и не отдалилась. После всего, что случилось, остальные женщины относились к ней настороженно — зачинщица креативного бунта, она не понесла того наказания, которое выпало им, и это не забылось. Но работа говорила сама за себя. Месяц за месяцем Алла выдавала заказы, которые Генеральша называла искусством. Её платья, костюмы, блузы уходили заказчицам, и те возвращались с новыми просьбами: «Хочу, как в прошлый раз. Хочу не копию, а вещь». Никто в цеху не мог делать то, что делала она. Даже Лейла, при всём её мастерстве, оставалась королевой копий, а Алла стала королевой творения. Генеральша это видела. И Генеральша умела считать. За полтора года пребывания Аллы в колонии прибыль цеха выросла почти втрое. Клиентская база расширилась. Связи Мироновой упрочились. Алла стала не просто ценной работницей — она стала активом, который приносил деньги. Но вместе с тем она оставалась проблемой. Слишком многие в цеху помнили, кто начал креативный бунт. Слишком многие косо смотрели на Дворняжку, которая вышла сухой из воды. И хотя открытых стычек не было, напряжение висело в воздухе, и Миронова понимала: рано или поздно оно рванёт. Ей не нужен был повторный хаос. Однажды вечером, после того как Алла в очередной раз выполнила сложнейший заказ — вечерний туалет для жены крупного московского чиновника, — Генеральша вызвала её в кабинет. Алла вошла, встала у двери, глядя в пол. Она не знала, зачем её позвали, но после всего пережитого ждала чего угодно. — Садись, Королёва, — сказала Миронова, указывая на стул. Алла села. Генеральша некоторое время молча разглядывала её, потом подвинула через стол какую-то бумагу. — Я подала ходатайство об условно-досрочном освобождении. Судья его удовлетворил. Через неделю ты выходишь. Алла моргнула. Она не сразу поняла смысл сказанного. УДО? Ей? Она думала, что после всего, что случилось, после креативного бунта, после дня позора, после косых взглядов, она будет сидеть до звонка. А тут... — За что? — спросила она хрипло. — За работу, — сухо ответила Миронова. — Ты лучшая швея из всех, что у меня были. Даже лучше Каримовой, хотя я этого вслух не скажу. Твои заказы принесли цеху столько, сколько не приносили все остальные вместе взятые. Я умею ценить хороших работников. Но есть и другое. Генеральша откинулась в кресле. — Ты засиделась, Королёва. Ты стала неудобной. Половина цеха тебя ненавидит за то, что ты не понесла наказания вместе с ними. Другая половина боится, что ты снова что-нибудь придумаешь и опять всё пойдёт кувырком. Ты хорошая швея, но плохой элемент коллектива. Поэтому я даю тебе свободу. Ты — мне полтора года прибыли, я — тебе УДО. Считай это царским подарком. И не задерживайся здесь больше, чем нужно. Алла сидела, не в силах вымолвить ни слова. В горле комом стояла благодарность пополам с обидой. Она понимала: Генеральша не добрая. Она просто избавляется от неудобного актива, который принёс достаточно и теперь может стать проблемой. Но какая разница? Она выходит. Она свободна. — Спасибо, — выдохнула она. — Не благодари, — ответила Миронова. — Просто не попадайся больше. И, Королёва... — Она чуть помедлила. — Когда выйдешь, не оглядывайся. Забудь всё, что здесь было. Это место тебе ничего не должно, и ты ему ничего не должна. Поняла? Алла кивнула. Она поняла. Но она не собиралась забывать. Такое не забывается. Неделя до освобождения пролетела как в тумане. Алла продолжала работать — шила последний заказ, простое платье, которое Генеральша дала ей напоследок. Она попрощалась с теми немногими, кто относился к ней с теплом: с Наташкой-Косой, которая после всего тихо сказала «прости», с Дойной, которая перекрестила её и дала бумажную иконку. С Лейлой она не прощалась — та даже не подняла головы, когда Алла проходила мимо её станка в последний раз. Только пальцы узбечки на мгновение замерли над тканью, а потом снова задвигались с прежней точностью. И вот — утро. Тяжёлая металлическая дверь с лязгом захлопнулась за спиной. В руках — тощий вещмешок с казёнными вещами, справка об освобождении и конверт с небольшими деньгами, около двадцати тысяч рублей, заработанными в швейном цеху. Сумма скромная, но впервые за долгое время эти деньги принадлежали только ей. Алла постояла несколько секунд, привыкая к миру, который не ограждали бетонные стены и колючая проволока. Солнце поднималось над мокрыми после ночного дождя перелесками. Она была не та, что вошла сюда полтора года назад. От прежней Аллы — затравленной, опухшей алкоголички с трясущимися пальцами и побитыми губами — не осталось и следа. Она похудела, лицо заострилось, но глаза смотрели ясно и прямо. Она больше не боялась смотреть в зеркало. Алла закалилась. Первым делом — интернат. Районный центр, где находились Максим и Михаил, встретил её облезлыми пятиэтажками и вечной грязью неметёных улиц. Алла никогда раньше здесь не была — мальчиков увезли сюда сразу после суда, и за полтора года она не получила от них ни одной весточки. Не знала, как они растут, что едят, кто с ними говорит перед сном. Она шла к серому зданию с ржавой вывеской, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Её провели в кабинет завуча — усталой женщины с красными прожилками на носу и вечно недовольным лицом. Та долго листала какие-то папки, потом нехотя подняла глаза. — Королёва? Мать Максима и Михаила? Они сейчас в школе, уроки заканчиваются через час. Можете подождать во дворе. Только... — она окинула Аллу оценивающим взглядом, — вы не думайте сразу их забирать. Им и здесь неплохо. Они пристроены, сыты, одеты. Успеваемость хорошая. Максим хочет быть автослесарем, Михаил — поваром. У них друзья. Не ломайте детям жизнь второй раз. Алла молча кивнула. Она и не собиралась забирать их прямо сейчас. Она хотела лишь увидеть. Она села на низкую скамейку в заросшем дворе и стала ждать. Вокруг бегали какие-то малыши, галдела стайка подростков у забора, пахло столовскими щами и мокрой листвой. Через час раздался звонок, и из дверей школы напротив высыпали дети. Она узнала их сразу, хотя мальчики сильно вытянулись и повзрослели. Максим шёл первым, что-то громко доказывая брату, Михаил отмахивался. Оба были одеты в чистую, но казённую одежду — синие жилетки поверх рубашек, явно с чужого плеча. Они не заметили женщину на скамейке, пока Алла не окликнула их негромко: — Максим. Миша. Мальчики замерли. Узнавание длилось несколько мучительных секунд. Михаил, младший на пятнадцать минут, но более чуткий, бросился к ней первым — просто подошёл и уткнулся лицом в её плечо, не говоря ни слова. Максим подошёл медленнее, исподлобья разглядывая мать. Он был выше брата, шире в плечах, и в его глазах Алла увидела что-то от Виктора — ту же основательность, то же недоверие. — Ты вышла? — спросил он хрипло. — Совсем? — Совсем, — ответила Алла, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но удерживая их. Она обняла обоих — двух мальчиков-одногодок, которым сейчас было по двенадцать лет. Они выросли без неё. Они стали чужими — и всё же родными до дрожи. От них пахло казённым мылом и чем-то мальчишеским, щенячьим. Она вдыхала этот запах и не могла надышаться. Разговор вышел коротким и скомканным. Максим рассказывал про училище, куда собирался поступать, — автослесарем, как и хотел. Михаил больше молчал, только иногда вставлял робкие фразы про кулинарные курсы. Алла слушала, вглядывалась в их лица, искала сходство — с собой, с Виктором, с бабушкой Анной. Она хотела спросить про тысячу вещей: как спят, что едят, кто их друзья, обижает ли кто, снятся ли им сны. Но слова застревали в горле. Прозвенел звонок на следующий урок. Мальчики замялись. — Нам пора, — сказал Максим. Алла кивнула. Она обняла каждого ещё раз — крепко, до хруста в костях, и отпустила. Они побежали к дверям школы, но Михаил на полпути обернулся. — Ты приедешь ещё? — крикнул он. — Обязательно, — ответила Алла. — Я вернусь. Ждите. Она сидела на скамейке ещё долго после того, как двери школы закрылись. В груди клокотала боль — но решение уже оформилось, ясное и горькое. Она не будет их забирать. Пока не будет. Она оставит их здесь, где стабильность, где кормят и учат, где у них есть будущее. Она — бывшая заключённая, без жилья, без работы, с двадцатью тысячами рублей в конверте. Что она может им дать? Угол в чужом доме? Нищету? Косые взгляды соседей? Государство сейчас заботится о них лучше, чем она сможет в ближайшие годы. Она будет помогать деньгами, как только встанет на ноги. Будет присылать каждый заработанный рубль. А когда-нибудь, когда устроится, — заберёт. Она оставила у завуча короткую записку для мальчиков: «Я вернусь. Обязательно. Ждите». И вышла за ворота интерната, не оборачиваясь. Слёз не было — они кончились ещё там, в колонии. Только сухая резь в горле. Автобус до Посада шёл три часа, и все три часа Алла смотрела в окно на мелькающие перелески, поля и покосившиеся деревни. Она возвращалась не в свой бывший дом с Виктором и детьми — тот дом давно стал чужим, — а в родительский, на улицу Заречной, где прошло её детство. Но и там её не ждали. С родителями она не виделась с самого суда. Мать тогда сидела в зале и плакала, отец не пришёл вовсе. И всё же, когда автобус остановился на привокзальной площади и Алла зашагала знакомыми улицами, она ещё надеялась на что-то. Дом стоял на месте — ухоженный, опрятный, с чистыми окнами и свежевыкрашенными наличниками. Из трубы вился дымок. Во дворе, аккуратно подметённом, не было ни соринки — мать всегда следила за порядком. За домом темнела бабушкина пристройка, и Алла на мгновение задержала на ней взгляд. Там, в привычной тишине, стоял старый «Зингер», а в шкатулке, на своём законном месте, лежал напёрсток с гравировкой «А.П. 1897». Её наследство. Её династия. Но путь к ним лежал через дверь, в которую нужно было войти. Она открыла калитку и поднялась на крыльцо. Дверь открыла мать. Елена Петровна постарела, осунулась, волосы стали совсем седыми. Увидев дочь, она застыла. — Мама, — сказала Алла тихо. Мать отступила на шаг, рука легла на косяк. — Не надо, Алла. Не приходи. Ты убила Витю. Ты опозорила нас. Люди до сих пор пальцем тычут. Я не могу тебя видеть. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Алла постояла на крыльце, глядя на глухую дверь. Не заплакала — слёз не было. Развернулась и пошла прочь от родительского дома, где когда-то была счастлива. Семья отреклась. Напёрсток остался в шкатулке. «Зингер» покрывался пылью. А сама Алла Королёва, мать, швея в третьем поколении, теперь была просто бывшей заключённой, начинающей с нуля. Она сняла угол у дальней родственницы бывшей коллеги по «Силуэту» — крошечную комнату с печкой и скрипучей кроватью. Денег хватило на месяц вперёд и на скромную еду. Села на кровать, сжала руки в замок и долго смотрела в темнеющее окно. Завтра она начнёт искать работу. Где угодно, кем угодно. Лишь бы не пить. Лишь бы не сорваться. Лишь бы когда-нибудь вернуться к сыновьям. Она не знала, что в колонии, за сотни километров отсюда, Лейла смотрит на пустой станок, где раньше работала Дворняжка, и думает о том же самом дне — но с другой целью. Не вернуться. Отомстить. Но это будет потом. А пока Алла закрыла глаза и уснула — впервые за полтора года на свободе.