Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 14)

После ухода Аллы швейный цех колонии 17 словно выдохнул. Не в один день, не в одну неделю — но постепенно, как затихает вода в пруду после брошенного камня. Пустой станок в углу, где раньше работала Дворняжка, простоял нетронутым ровно сутки. На второе утро Генеральша распорядилась убрать его в подсобку, а на освободившееся место поставили стеллаж с тканями. Никто не возражал. Никто не спрашивал, куда делась Королёва. Те, кто знал, молчали. Те, кто не знал, не интересовались. В колонии не принято задавать лишние вопросы. Лейла вернулась на своё место у окна без лишних слов. Она не торжествовала открыто — это было ниже её достоинства. Но когда она впервые за долгое время села за машинку и оглядела цех, в котором больше не было Дворняжки, что-то в её груди расправилось, как туго скрученная ткань, отпущенная на свободу. Она снова была королевой. Бесспорной, единственной, недосягаемой. Никто в этом цеху не мог сравниться с ней ни в точности исполнения, ни в скорости, ни в умении угодить Генеральше. И главное — теперь некому было оспаривать её трон. Но радость эта была с горьким привкусом. Лейла быстро заметила: Генеральша изменилась к ней. Не уволила, не понизила, не наказала — но в каждом её взгляде, в каждом коротком слове сквозило что-то, чего раньше не было. Напоминание. Миронова больше не хвалила Лейлу так, как раньше. Она принимала её работу молча, иногда кивала, иногда бросала короткое «годится», но в глазах её, холодных и бесцветных, всегда стоял немой укор. «Помнишь? — говорил этот взгляд. — Помнишь день позора? Помнишь, что я могу сделать снова?» Каждый раз, когда Генеральша приносила новый заказ и молча клала журнал на стол Лейлы, та невольно вздрагивала. Не от страха — страх она давно переплавила в ненависть. От унижения. Напоминание о дне позора, когда её, королеву цеха, поставили в один ряд с неумехами и бросили в комнаты свиданий, жило в ней теперь постоянно, как заноза под кожей. И каждый многозначительный взгляд Мироновой эту занозу проворачивал. Лейла покорно шила реплики. Она больше не позволяла себе ни капли своеволия. Никаких принтов, никаких отступлений от образца, никакого творчества. Только точные копии, стежок к стежку, шов к шву. Она знала: малейшая провинность — и Генеральша с радостью напомнит ей, кто здесь власть. Лейла не собиралась давать ей такого повода. Она будет безупречной. Она будет идеальной. Она будет ждать. Цех постепенно успокаивался. После креативного бунта, после дня позора, после ухода Аллы жизнь возвращалась в прежнее русло. Женщины работали молча, дисциплина ужесточилась. Надзирательницы стали внимательнее. Генеральша лично проверяла каждый заказ. Никаких экспериментов, никакой самодеятельности. Только план, только норма, только копии. И Лейла, как самая опытная, следила за порядком. Она не насаждала дисциплину криком и угрозами, как делала бы Зина-Рыжая. Она просто работала, и её работа говорила сама за себя. Остальные подтягивались — кто из уважения, кто из страха. Но в тишине, наступившей после ухода Аллы, Лейла вдруг обнаружила странное чувство. Она скучала. Не по Алле — по сопернице. По той, с кем можно было бороться. Да, Дворняжка была для неё как бельмо на глазу, как заноза, но с её уходом из цеха исчезло что-то важное — напряжение, которое питало Лейлу. Она ловила себя на том, что иногда оборачивается к тому углу, где раньше стоял станок Аллы, и видит только стеллаж. И от этого становилось пусто. Она скучала по Алле — но только как по объекту будущей мести. Мысль о том, что Дворняжка где-то там, на воле, дышит свободным воздухом, пока она, Лейла, гнёт спину над репликами, жгла её изнутри. Эта несправедливость требовала исправления. Лейла знала: рано или поздно она выйдет отсюда. И тогда они встретятся. Не в цеху, не под надзором Генеральши, а там, где ни стен, ни решёток. И тогда Алка заплатит за всё. Новость о том, что Алла вышла на свободу, подтвердилась быстро. В колонии информация распространялась по своим каналам — через надзирательниц, через кладовщиц, через тех, кто имел доступ к бумагам. Лейла узнала об этом от Марины, своей верной приближённой, которая услышала разговор двух надзирательниц в коридоре. Королёва Алла Николаевна, статья сто пятая, освобождена по УДО. Покинула колонию такого-то числа. Направление — Посад. Лейла выслушала Марину, не прерывая. Потом кивнула, отпустила её и осталась сидеть за своим станком. В цеху уже было пусто, лампы гасли одна за другой, только над её столом ещё горел свет. Она смотрела на ткань, разложенную перед ней, но не видела её. Перед глазами стояло лицо Аллы — то самое, каким оно было в первый день: опухшее, с побитыми губами, с затравленным взглядом. Дворняжка. — Первая цель на воле, — прошептала Лейла одними губами. Она не стала обсуждать это ни с кем из своей свиты. Даже Марине, которая принесла новость, она ничего не сказала. Это было её личное дело. Её личная месть. Её личный план, который она вынашивала с того самого дня позора, когда Генеральша зачитала список и бросила её в комнату номер девять. Тогда она поклялась себе. Теперь клятва обрела адрес. Она достала из ящика стола маленький огрызок карандаша и обрывок бумаги, на котором обычно делала пометки по заказам. Задумалась на мгновение. Потом написала одно слово: «Посад». Сложила обрывок и спрятала в карман робы. Она не знала, когда попадёт в этот Посад. Может, через месяц, если получится УДО. Может, через год. Может, через пять. Но она попадёт туда обязательно. И тогда... За окнами цеха сгущались сумерки. Лейла выключила лампу, встала и вышла в коридор. Завтра будет новый день. Завтра Генеральша снова принесёт журнал и снова посмотрит на неё тем самым взглядом. Завтра она снова будет королевой — униженной, но несломленной. А Алка будет где-то там, в Посаде, и даже не будет знать, что за ней уже выехали. Не сегодня. Не завтра. Но выехали. Лейла шла по тёмному коридору в барак, и шаги её звучали ровно, спокойно, как стежки, ложащиеся на ткань. Она больше не была жертвой. Она снова была королевой. И у неё была цель.

Алла перевезла свои нехитрые пожитки на Лесную в субботу утром. Антон помог донести вещмешок, а больше у неё ничего и не было. Двухэтажный дом на восемь квартир встретил её запахом старого дерева, жареной картошки и едва уловимой сырости из подвала. Квартира Антона и Сергея располагалась на первом этаже. Три комнаты, крошечная кухня, раздельный санузел. Всё было старым, но крепким: стены толстые, батареи центрального отопления грели исправно, полы не скрипели. В комнате, которую ей выделили, стояла железная кровать с панцирной сеткой, стол у окна, стул и старенький платяной шкаф. У стены, под чехлом из выцветшего ситца, стояла швейная машинка «Зингер» — та самая, материнская. Алла, увидев её, провела ладонью по чехлу и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Машинка. Настоящая. Её. Сергей, младший брат Антона, оказался мужиком лет тридцати пяти, с рыжеватыми волосами, вечно прищуренными глазами и ленивой усмешкой. Он работал где придётся — то грузчиком на рынке, то разнорабочим на стройке, то вовсе сидел без дела. В отличие от спокойного, основательного Антона, Сергей был живчиком, балагуром и, как вскоре выяснилось, любителем выпить. В первый же вечер он выставил на стол бутылку мутного самогона и три гранёных стакана. — За новоселье, — сказал он, подмигнув Алле. — Ты теперь наша, соседка. Давай, не стесняйся. Алла посмотрела на стакан. В горле мгновенно пересохло — та самая, старая, застарелая жажда, которую она глушила полтора года в колонии и которая никуда не делась. Она знала: начинать нельзя. Она знала, чем это кончается. Но Сергей смотрел весело, Антон молча разливал, и отказываться было неловко. Она выпила. Обожгло горло. Стало тепло и немного легче. — Нормально, — сказал Сергей одобрительно. — Своя в доску. Поначалу жизнь втроём складывалась сносно. Антон и Алла продолжали работать в пекарне — он грузчиком, она упаковщицей. Сергей то находил шабашку, то пропадал на пару дней, то возвращался с деньгами, то без. Иногда братья промышляли чем-то сомнительным: перепродавали краденое, помогали каким-то мутным знакомым, приносили в дом то ящик консервов с истекающим сроком годности, то блок сигарет без акцизных марок. Алла не спрашивала. Ей хватало того, что у неё есть крыша над головой, работа и машинка «Зингер», на которой она по вечерам шила первые заказы. Да, шитьё вернулось в её жизнь. Антон сдержал слово: машинка была в рабочем состоянии, только требовала смазки. Алла прочистила её, смазала, заправила нитку — и пальцы сами легли на ткань. Она начала с малого: подшить соседке юбку, перелицевать старую куртку, ушить платье. Клиентов находила через Антонову мать — та, хоть и жила через стенку, в соседней квартире, охотно рекомендовала «новую жиличку» своим знакомым. Старуха была сухонькой, кругленькой и на удивление приветливой. Аллу она приняла без лишних вопросов — видно, сыновья что-то ей рассказали. Заказы потекли тонким, но steady ручейком. Алла воспряла духом. Ей казалось, что жизнь налаживается. Но была одна проблема. Выпивка. То, что началось как «за новоселье», быстро превратилось в привычку. Почти каждый вечер Сергей приносил бутылку. Иногда две. Антон не отказывался, Алла — тем более. После рабочего дня, после часов, проведённых за машинкой, так приятно было сесть на кухне, выпить стакан-другой, расслабиться. Разговоры становились громче, смех — беспричиннее, проблемы — дальше. Утром Алла просыпалась с тяжёлой головой, но говорила себе: это не страшно, я контролирую, я же работаю, я же шью. Она не замечала, как грань между «иногда» и «постоянно» стирается. Первые звоночки она пропустила. Однажды утром они с Антоном опоздали на смену. Хозяйка пекарни, краснолицая тётка, смерила их тяжёлым взглядом, но смолчала — работников не хватало. В другой раз Алла перепутала наклейки на коробках, и партию пряников отправили не в тот магазин. Хозяйка устроила разнос, но снова простила. Алла каждый раз обещала себе, что больше не будет пить в будни. И каждый раз нарушала обещание. Антон пил иначе, чем Сергей. Младший брат, приняв на грудь, становился шумным и навязчивым. Антон, наоборот, мрачнел и уходил в себя. Алла в подпитии была где-то посередине: сначала оживлялась, смеялась, рассказывала истории из прошлой жизни, а потом проваливалась в глухую тоску и шла спать. Наутро никто не вспоминал, о чём говорили вечером. Это было удобно. Это было страшно. Шитьё пока спасало. Когда Алла садилась за «Зингер», мир сужался до размеров стола, и в этом мире не было ни бутылок, ни пустых разговоров, ни мутных делишек братьев. Она выполняла заказы — простые, не то что в колонии, но всё же требующие рук и головы. Клиентки были довольны. Деньги, пусть небольшие, капали. Алла даже начала откладывать — на будущее, на детей, на то, чтобы однажды выбраться из этой колеи. Но колея с каждым месяцем становилась глубже. Дети. Максим и Михаил. Она помнила о них, писала короткие письма в интернат, посылала переводы — крошечные, но регулярные. Но с каждым