Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 13)

Поиски работы начались на следующее утро после того, как Алла сняла угол. Она встала затемно, умылась ледяной водой из рукомойника, причесалась перед осколком зеркала и отправилась в город. В кармане лежал паспорт — потрёпанный, но действующий, его выдали перед освобождением. Справку об освобождении она убрала во внутренний карман куртки и решила не показывать без крайней необходимости. Знала: этот документ отпугнёт быстрее, чем любой другой. Первым пунктом стала швейная фабрика «Красная швея» — та самая, где когда-то трудились её родители. Длинное серое здание на окраине Посада почти не изменилось, только облупилось сильнее да оконные рамы почернели от времени. Алла вошла в отдел кадров, где сидела немолодая женщина с усталым лицом и вечно дымящейся сигаретой в пепельнице. Алла поздоровалась, объяснила, что она местная, потомственная швея, работала здесь раньше, знает все станки. — Мест нет, — перебила её кадровичка, не дослушав. — Половина цехов стоит, люди в вынужденных отпусках. Сама видишь, что творится. Какие новые работники? Мы своих-то не знаем, куда девать. Иди в центр занятости, может, там что подберут. Алла не стала спорить. Она знала: после кризиса многие фабрики так и не оправились. Заказов мало, людей сокращают, новеньких не берут вовсе. Она вышла из проходной, поёжилась от ветра и пошла дальше. За день она обошла ещё три места. Частное ателье на центральной улице — хозяйка, дородная армянка, похожая на Аиду Григорьевну из «Силуэта», сначала заинтересовалась, но, узнав, что Алла только приехала и ищет работу, развела руками: «Милая, какое шитьё? Люди последние деньги на хлеб тратят, а не на платья. Я сама на грани закрытия. Была бы ты москвичка с клиентами — другое дело». Швейный цех при галантерейной фабрике — там на дверях висело объявление «Требуются швеи», но, когда Алла зашла, выяснилось, что объявление провисело три месяца, а место уже заняли позавчера. Магазин тканей, где искали приёмщицу заказов, — Алла прошла собеседование, но через день ей перезвонили и отказали: «У нас ставку сократили, извините». Она понимала: город ещё не выбрался из кризиса. На дворе стоял рубеж 1999 и 2000 годов — страна медленно выкарабкивалась из ямы, но до Посада это выкарабкивание пока не добралось. Рабочих мест не хватало даже для тех, у кого не было судимости. А с её прошлым, если оно всплывёт, шансы становились и вовсе призрачными. Но пока справку она не доставала — никто и не спрашивал. Всем было не до неё. Всем было не до чего. Вечером она вернулась в свою каморку и долго сидела на кровати, глядя в одну точку. Отчаяние подступало к горлу, но она гнала его прочь. Она не для того выбралась из колонии, чтобы сдаться в первый же день. Просто нужно расширить круг поиска. Не только шитьё. Что угодно, лишь бы платили. На следующее утро она увидела на дверях пекарни, что на углу Советской и Пролетарской, объявление: «Требуется упаковщица. Без опыта. Зарплата сдельная». Пекарня называлась «Сдоба» и представляла собой длинное приземистое здание, из которого даже через закрытые двери пахло горячим хлебом, ванилью и жжёным сахаром. Запах был таким густым и домашним, что у Аллы засосало под ложечкой. Хозяйка пекарни, грузная краснолицая женщина с сильными руками в муке, оглядела Аллу с головы до ног и задала всего два вопроса: «Руки есть?» и «Пить не будешь на рабочем месте?» Алла ответила «да» на первый и «нет» на второй — и была принята. Никаких документов, кроме паспорта, хозяйка не спросила. Ей было не до тонкостей: пекарня работала на износ, люди требовались позарез, а желающих стоять целый день на ногах за сдельные копейки находилось немного. Работа оказалась простая и монотонная. Пекарня пекла и паковала всё подряд: буханки ржаного, батоны нарезные, плюшки с сахаром, ватрушки с творогом, пряники, сухари и даже привозные шоколадные конфеты в коробках, которые здесь переупаковывали для местных магазинов. Алла вставала в пять утра, к шести была уже на смене и до полудня упаковывала выпечку в полиэтилен, перевязывала коробки бечёвкой и наклеивала ценники. Платили сдельно: сколько упаковала — столько получила. Алла работала быстро и молча, не поднимая головы. Пальцы, привыкшие к игле, ловко справлялись с липкой лентой и шпагатом. Коллектив в пекарне был небольшой: пекари, две тестоводки, упаковщицы. К Алле отнеслись настороженно — новенькая, молчаливая, смотрит исподлобья. Но когда увидели, что работает без лени и не лезет в чужие дела, оставили в покое. На третий день к ней подошёл высокий, сутуловатый мужчина лет сорока с простым, открытым лицом и большими руками, на которых запеклись царапины. — Антон, — представился он. — Я здесь грузчиком и за водителя. Ты новенькая? Алла кивнула. — Алла. — Ты извини, я заметил, ты одна всё время. У нас вообще народ простой, можно и пообедать вместе. Ты чья будешь-то? Местная? — Посадская, — сказала Алла. — Вернулась недавно. Антон не стал расспрашивать. Он вообще был не из тех, кто лезет в душу. Они вместе пообедали в подсобке — Антон поделился бутербродами, Алла заварила чай. Разговор сложился сам собой — о погоде, о работе, о том, что пекарня кое-как держится на плаву, хотя кругом всё закрывается. Антон рассказывал охотно и просто, и от его голоса, низкого и спокойного, Алла вдруг почувствовала что-то, чего не испытывала давно: ей было спокойно. Через неделю таких обедов он спросил — тихо, без напора: — Ты ведь сидела, да? Алла замерла. Ложка застыла в руке. Она не ожидала, что он спросит так прямо. Но что-то в его голосе подсказало: он не осуждает. Может, просто догадался по тому, как она отводит глаза, как вздрагивает от резких звуков, как привычно держит спину прямо, словно на построении. — Сидела, — ответила она. — Полтора года. — Статья? — Сто пятая. — Убийство, — уточнил Антон, но не отодвинулся. — Мужа. Он меня бил. Я защищалась. Последнее было не совсем правдой — она не защищалась, она ударила первая, пока он замахивался. Но говорить это сейчас, человеку, который слушал её без страха и брезгливости, не хотелось. Антон помолчал, глядя в свою кружку. — Люди меняются, — сказал он наконец. — Я сам в молодости дурак был. Но ты не похожа на уголовницу. — А на кого похожа? — спросила Алла с нервным смешком. — На швею, — сказал Антон просто. — У тебя руки швейные. Я видел, как ты пальцами работаешь. Моя мать тоже швеёй была, только она на дому сидела. Ты ведь по этой части? Алла кивнула, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я закройщица-модельер. В ателье работала, на фабрике. Только теперь нигде не берут. Кризис, сам видишь — работы нет. — А ты на дому не пробовала? — спросил Антон. — Мать моя, пока силы были, клиентов находила через знакомых. Сарафанное радио. У неё всегда работа была. Кому подшить, кому перешить, кому обновку. В кризис люди не покупают новое — они чинят старое. Так что работа у швеи есть всегда. — Я только приехала, — сказала Алла. — У меня здесь никого. И жилья нормального нет. Угол снимаю. Антон отставил кружку и посмотрел на неё серьёзно. — Слушай, — сказал он. — Я живу с братом. Сергей, он младший. У нас трёхкомнатная квартира в двухэтажном доме на Лесной. Дом на восемь квартир, старый, шестьдесят седьмого года постройки, но стены толстые, тепло держит, батареи центрального отопления греют хорошо. Мать наша жива, она тут же, в соседней квартире через стенку. Мы с Сергеем в трёшке, а мать в двушке — так всем удобнее: она под боком, но не мешается. Её бывшая комната в нашей квартире теперь пустует. Там кровать, стол, чисто, уютно. Если хочешь — переезжай. Будешь помогать по хозяйству, готовить иногда. А в свободное время — шей. У матери есть старая машинка «Зингер», в комнате стоит, под чехлом. Она давно не шьёт, так что можешь пользоваться. Алла смотрела на него и не знала, что ответить. Предложение было слишком щедрым для случайного знакомого. Слишком неожиданным. Она пыталась найти подвох — и не находила. Антон смотрел на неё открыто, без задней мысли, и в его глазах было только участие. — Ты меня совсем не знаешь, — сказала она наконец. — Я же убила человека. — Ты сказала, что защищалась, — ответил Антон. — Я верю. Ты не похожа на ту, что режет спьяну. И потом, — он улыбнулся краем рта, — мы с Сергеем сами не подарки. Тоже иногда выпиваем. Но не буяним. Мать за стенкой за нами приглядывает. Жить можно. Алла опустила глаза. Ей было страшно соглашаться. И ещё страшнее — отказываться. Одиночество, скопившееся за полтора года колонии и эти дни в пустой каморке, давило на плечи. Ей нужно было хоть что-то. Хоть кто-то. Она устала быть одна. — Я подумаю, — сказала она. — Думай, — кивнул Антон. — Предложение в силе. Весь оставшийся день Алла паковала коробки с пряниками, а в голове вертелись его слова. Комната. Крыша над головой. «Зингер» — пусть не бабушкин, но всё же «Зингер». Возможность шить. Возможность зарабатывать своим ремеслом, а не только руками на упаковке. Вечером, сидя в своей каморке и глядя на тусклый огонёк лампы, она приняла решение. На следующий день подошла к Антону в обеденный перерыв и сказала просто: — Если предложение ещё в силе — я согласна. Антон кивнул, не выражая лишних эмоций, как будто она согласилась не на переезд, а на чашку чая. — Вот и ладно, — сказал он. — Завтра после смены помогу вещи перетащить. И Алла вдруг почувствовала, как что-то в груди отпустило. Она не знала, что ждёт её в этом двухэтажном доме на Лесной, не знала, что за человек Сергей, не знала, получится ли у неё снова шить. Но впервые за долгое время она сделала шаг не в пропасть, а к чему-то. К какому-то будущему. Пусть смутному, пусть неопределённому, но — будущему. А в колонии, за сотни километров, Лейла в этот самый вечер получила от Генеральши новый заказ — точную копию платья от Шанель. Она взяла журнал, кивнула и села за машинку. Пустой станок Дворняжки больше её не тревожил. Она знала: Алка на воле. И это значит, что когда-нибудь они встретятся. Когда-нибудь — но не сейчас.