Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 11)

Коридор, в котором оставили Аллу, был длинным, узким и тускло освещённым. Лампы под потолком гудели с тем же мерзким подвыванием, что и в цеху, но здесь этот звук казался зловещим — он смешивался с тем, что доносилось из-за закрытых дверей, и рождал симфонию, от которой кровь стыла в жилах. Алла стояла, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и не могла сдвинуться с места. Ноги не слушались. Руки дрожали. Она обхватила плечи ладонями, вцепившись пальцами в грубую ткань робы, и смотрела на ряд из десяти дверей. Надзирательницы, две женщины в форме, стояли у дальнего конца коридора, переговариваясь о чём-то бытовом — о смене, о зарплате, о детях. Они делали вид, что не слышат. Это было частью их работы. Первые звуки начали просачиваться через двери через полчаса после того, как замки защёлкнулись. Сначала — неясный гул, похожий на шум ветра в трубе. Потом — отдельные вскрики, резкие и тут же оборванные, словно женщина, издавшая их, сама испугалась своего голоса. Ещё через несколько минут гул перерос в многоголосый хор, и Алла начала различать отдельные голоса. Из комнаты номер один, где была Зина-Рыжая, доносился глухой, утробный рык — не женский, а мужской. Саму Зину почти не было слышно, лишь иногда раздавался сдавленный стон, и от этого становилось особенно страшно: Зина, которая никогда никого не боялась, которая могла забить человека кулаками, сейчас не могла издать ни звука. Из комнаты номер два, где была Светка-Плакса, слышался плач. Не тот плач, которым она плакала в цеху, — тихий и надоедливый, а другой: громкий, захлёбывающийся, с подвываниями. «Пожалуйста... пожалуйста, не надо...» — доносилось сквозь дверь, и Алла закрыла глаза. Она вспомнила, как Светка в первый день в цеху назвала её «чудом». Теперь это «чудо» слушало, как Светка молит о пощаде, и ничего не могло сделать. Из комнаты номер три — голос Дойны. Молдаванка молилась. «Tatăl nostru carele eşti în ceruri...» — слова молитвы звучали монотонно, но в них была сила, которую не мог заглушить даже мужской рык. Из комнаты номер четыре — Наташка-Косая. Она не плакала и не молилась. Она просто кричала. Один раз, второй, третий — долгим, истошным криком, от которого у Аллы волосы вставали дыбом. Потом крик оборвался, и наступила тишина. Алла до боли в пальцах сжала плечи. Что он с ней сделал? Почему она замолчала? Из остальных комнат доносился смешанный гул голосов — мужских и женских, низких и высоких, угрожающих и умоляющих. Это был звук, который Алла не забудет никогда. Он напоминал ей что-то из прошлой жизни — крики соседей, которых когда-то избивали в пьяных драках, крики её самой, когда Виктор замахивался на неё. Но тогда она могла ответить. Тогда она схватила нож. А эти женщины — нет. Они были безоружны. И Алла, стоявшая в коридоре, тоже была безоружна. Хуже всего была комната номер девять. Оттуда не доносилось ни звука. Алла знала, что там Лейла. Она помнила, как узбечка вошла туда — с прямой спиной, с гордо поднятой головой, не проронив ни слова. И теперь из-за двери номер девять не было слышно ничего: ни криков, ни плача, ни молитв. Эта тишина пугала Аллу больше, чем крики Наташки и плач Светки вместе взятые. Что там происходило? Что этот бугай делал с ней, если даже Лейла — сильная, гордая, опасная Лейла — не могла закричать? Алла представила себя на её месте. Представила, как тяжёлое мужское тело наваливается сверху. Как руки срывают одежду. Как боль пронзает тело, а разум уходит вглубь, в темноту, где нет ни стыда, ни страха, ни памяти. Она знала это чувство. Не с чужими мужчинами — с Виктором, в последние месяцы их брака, когда он, пьяный и злой, брал её без спроса. Тогда она тоже молчала. Тоже уходила в себя. Тоже считала секунды, складывая их в стежки. Надзирательницы в конце коридора продолжали разговаривать. Одна из них, та, что помоложе, достала из кармана зеркальце и поправила волосы. Вторая лениво обмахивалась какой-то бумажкой. Они слышали то же, что и Алла. Но для них это был просто шум. Рабочий шум. Как стрекот машинок в цеху. Время тянулось невыносимо медленно. Алла потеряла счёт минутам. Она сползла по стене и села на корточки, обхватив колени руками. Её била крупная дрожь. Она думала о сыновьях — Максиме и Михаиле, которые сейчас, наверное, на уроке в интернате. Она молилась, чтобы они никогда не узнали, где их мать и что она слышит сейчас. Она думала о бабушке — о том, как та сидела за «Зингером» и говорила: «Если научишься чувствовать ткань, она сама тебе подскажет». Бабушка, прости меня. Я не хотела. Я просто шила. Разве это преступление? Крики за дверями начали стихать. Не одновременно — одни раньше, другие позже. Из комнаты номер два всё ещё доносились всхлипывания Светки, но уже тихие, обессиленные. Из комнаты номер три Дойна продолжала молиться, но голос её стал хриплым. Из комнаты номер девять по-прежнему не было слышно ничего. Наконец старшая надзирательница посмотрела на часы, висевшие на стене у входа в коридор, и кивнула напарнице. — Пора. Открывай. Загремели ключи. Первая дверь открылась, и из неё, пошатываясь, вышла Зина-Рыжая. Её лицо было серым, губы искусаны, роба порвана на плече. Она вышла и остановилась, глядя в пол. За ней вышел рыжеватый — довольный, потный, застёгивающий штаны. Он даже не взглянул на неё, просто прошёл мимо к выходу. Вторая дверь. Светка-Плакса вышла, держась за косяк. Её лицо было залито слезами и чем-то ещё — может, слюной, может, кровью из разбитой губы. Она сделала два шага и осела на пол, не в силах идти дальше. Надзирательница рывком подняла её и прислонила к стене. Третья. Дойна, с покрасневшими глазами, но с прямой спиной, вышла и сразу же закрестилась. Четвёртая. Наташка-Косая появилась в дверях — бледная, с остекленевшим взглядом. Она ни на кого не смотрела. Её лицо было пустым, как у куклы. Одна за другой открывались двери, и женщины выходили — кто молча, кто плача, кто держась за стены. Мужчины покидали комнаты с той же неспешностью, с какой вошли. Кто-то из них скалился, кто-то выглядел скучающим, кто-то закуривал на ходу. Последней открылась дверь номер девять. Лейла вышла сама — не пошатываясь, не держась за косяк. Её лицо было неподвижным, как маска, но глаза горели. Не влажным блеском слёз, а сухим, тёмным огнём, который Алла заметила ещё там, в цеху, когда Генеральша впервые похвалила её работу. Только теперь этот огонь стал ярче. Страшнее. Он горел не наружу, а внутрь, пожирая всё, что ещё оставалось в Лейле человеческого. За ней вышел Толян. Он выглядел удивлённым. Оглядел Лейлу, хмыкнул и двинулся к выходу, бросив через плечо: «Бывай, красавица». Она не ответила. Она смотрела не на него — она смотрела на Аллу. Их взгляды встретились. И Алла почувствовала, как холод пробирает её до костей. В глазах Лейлы было обещание. Не угроза — угрозы она слышала много раз. Именно обещание. Спокойное, как смертный приговор, зачитанный судьёй. Десять женщин выстроили в коридоре. Многие плакали. Зина-Рыжая стояла, сжав кулаки, и по её щекам текли слёзы — она сама, кажется, не замечала их. Светка рыдала, уткнувшись в плечо Дойны. Дойна гладила её по голове и продолжала шептать что-то по-молдавски. Наташка смотрела в одну точку и не реагировала ни на что. Лейла стояла отдельно. Она не плакала. Её лицо было сухим. Но внутри неё бушевал пожар, который не мог потушить никто. Надзирательница дала команду, и женщин повели обратно в барак. Алла шла позади — её тоже вернули в общую камеру, но она не чувствовала себя частью этих десяти. Она была отделена от них невидимой стеной, которая теперь выросла между ними навсегда.

Ночь опустилась на колонию глухая, беззвёздная. Дождь, зарядивший с вечера, барабанил по крышам и решёткам, и его монотонный шум наполнял барак сыростью и холодом. Лампы дневного света были погашены, только тусклая дежурная лампочка у двери горела, отбрасывая на стены длинные, размытые тени. В бараке стояла та особенная тишина, какая бывает после катастрофы, — не покой, а изнеможение, притворяющееся тишиной. Десять женщин лежали на своих койках. Никто не спал. Зина-Рыжая лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Её лицо, обычно красное и гневное, теперь было серым, как бетонная плита над головой. Она не шевелилась, только изредка сжимала и разжимала кулаки, и под кожей перекатывались желваки. Светка-Плакса свернулась калачиком под тощим одеялом, и её плечи вздрагивали — она плакала без слёз, без звука, просто сотрясалась всем телом, как в лихорадке. Дойна лежала с открытыми глазами и беззвучно шевелила губами, перебирая невидимые чётки. Наташка-Косая сидела на койке, обхватив колени руками, и раскачивалась взад-вперёд, не в силах остановиться. Остальные пять женщин затаились в темноте, и только их дыхание выдавало, что они не спят. Лейла лежала на своей койке у окна, там же, где и всегда, — крайняя, самая дальняя от двери, самая тёмная. Она не плакала, не раскачивалась, не молилась. Она смотрела в потолок, и мысли её текли медленно, холодно, как зимняя река подо льдом. Она вспоминала каждую деталь сегодняшнего дня: лицо Толяна, запах его пота, тяжесть его тела, звук захлопнувшейся двери. Она вспоминала, как Генеральша смотрела на неё с усмешкой. Как Алка стояла в коридоре, дрожа и отводя глаза. Как надзирательницы говорили о своих ничтожных делах, пока за дверями ломали женщин. Она вспомнила Мирлана. Не в момент смерти — в момент предательства. Как он сказал: «Не мерзавь, будь умнее». Тогда она убила его. Но этого оказалось мало. Судьба подкинула ей новое предательство, и новое наказание, и новых предателей. И она должна была ответить. Не сейчас. Не здесь. Но когда-нибудь. Лейла тихо поднялась. Босая, в тонкой робе, она бесшумно ступила на холодный бетонный пол и подошла к окну. За решёткой не было видно ничего — только мокрая темнота и далёкий, размытый свет прожектора на вышке. Она остановилась, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Ей нужно было подумать. Нужно было собрать себя заново, как собирают рассыпавшуюся выкройку. За её спиной послышался шорох. Кто-то поднялся. Ещё кто-то. Лейла не оборачивалась, но слышала, как босые ноги ступают по бетону, как скрипят койки, как дыхание становится громче. Они подтягивались к ней — одна за другой, молча, без слов. Через минуту все десять стояли у окна, сбившись в тесный круг. Первой заговорила Зина-Рыжая. Голос её был низким и хриплым, как после долгого крика, хотя она почти не кричала. — Я не прощу, — сказала она. — Клянусь, не прощу. Этой суке... — она не назвала имя, но все знали, о ком речь. — Это она нас подставила. Это из-за неё мы там были. Светка перестала плакать. Она подняла опухшее, заплаканное лицо и прошептала: — Она нас научила, а сама в стороне осталась. Как крыса. Я думала, она хорошая. А она... — Она никто, — оборвала её Дойна. Голос молдаванки был тих, но твёрд. — Дворняжка. Она своё получит. Бог всё видит. — Бог? — усмехнулась Лейла, не оборачиваясь. — Бог здесь не помощник. Мы сами. Она повернулась к женщинам. В тусклом свете дежурной лампы её лицо казалось высеченным из смуглого камня. Глаза блестели — но не слезами, а тем самым огнём, который она зажгла ещё днём и который теперь горел ровно, без дыма. — Мы все прошли через ад, — сказала она тихо. — Нас предали. Нас использовали. Нас бросили под мужиков, как шлюх из хозотряда. И мы это запомним. Я — запомню. Я запомню каждое лицо. Генеральша. Колокольцев. И главное — Алка. Дворняжка. Женщины слушали её, затаив дыхание. Лейла обвела их взглядом. — Мы не знаем, когда выйдем отсюда. Может, через месяц. Может, через год. Может, через пять лет. Но мы выйдем. И когда мы выйдем — мы найдём её. Мы найдём их всех. И они заплатят. Вы слышите меня? Они заплатят. Наташка-Косая, которая до этого сидела молча, раскачиваясь на койке, вдруг подняла голову. В её глазах, ещё недавно пустых, мелькнуло что-то — слабый огонёк, которого она сама не ожидала. — Клянусь, — сказала она хрипло. — Клянусь, — повторила Зина. — Клянусь, — прошептала Светка, и в её голосе не было слёз. — Клянусь, — сказала Дойна и перекрестилась. Одна за другой женщины повторяли это слово, и в тишине ночного барака оно звучало как приговор. Лейла смотрела на них, и впервые за этот бесконечно долгий, страшный день что-то шевельнулось у неё в груди. Не радость. Не надежда. Цель. У неё появилась цель. Она повернулась обратно к окну. Дождь продолжал барабанить по стеклу. Где-то в темноте за решёткой, за мокрыми крышами корпусов, за колючей проволокой, жила своей жизнью Алла. Она не знала, что только что десять женщин принесли клятву, в которой ей отведена главная роль. Она лежала в своей койке, в другом конце барака, и, возможно, тоже не спала. Возможно, слышала шёпот. Возможно, догадывалась. Лейла смотрела сквозь решётку на звёзды, которые наконец показались в разрыве туч. Тусклые, холодные, далёкие. Она впервые за долгое время улыбнулась. Это была страшная улыбка — улыбка человека, который потерял всё и поэтому стал свободным. Свободным от страха. Свободным от жалости. Свободным от сомнений. — Мы дали слово, — прошептала она, обращаясь не к женщинам, а к звёздам. — И мы его сдержим. За её спиной стояли девять женщин. Они стали больше, чем просто сокамерницами, больше, чем подругами по несчастью. Они стали боевым отрядом, связанным общей болью и общей ненавистью. И у этого отряда был командир. Лейла отошла от окна, вернулась на свою койку и села, скрестив ноги. Она больше не была жертвой. Она больше не была униженной. Она снова была королевой. И у неё была цель. Пусть далёкая. Пусть почти невозможная. Но цель. Ночь тянулась, а они не спали. Они сидели в темноте, каждая со своей болью, но теперь у них было что-то общее. Что-то, что сильнее боли. Завтра начнётся новый день. Завтра они вернутся в цех. Завтра Алла снова сядет за свою машинку и будет шить свои шедевры, не зная, что за каждым её стежком следят десять пар глаз. А Лейла будет ждать. Ждать своего часа. И когда этот час наступит, ничто в мире не остановит её.