Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 10)

Через двадцать минут десять женщин, вымытых и переодетых в лёгкие светлые робы, выстроили в узком коридоре перед дверями комнат свиданий. Десять одинаковых дверей, выкрашенных казённой зеленью, с номерами от одного до десяти. Мужчины уже ждали, каждый у своей двери. Толян, заметив Лейлу, присвистнул, но она не удостоила его взглядом. — Заходите по одной, — скомандовала надзирательница. — Женщина первая, мужчина за ней. Двери открывались одна за другой, поглощая пары. Зина-Рыжая скрылась за дверью номер один. Светка — за номером два. Дойна — за номером три. Наташка — за номером четыре. Лейла остановилась у двери номер девять, положила ладонь на холодную ручку, на мгновение замерла и толкнула дверь. Толян шагнул за ней. Дверь закрылась. Лязгнул замок. Алла, которую привели в этот коридор вместе с надзирательницами — специально, чтобы она видела, — стояла у стены и смотрела на ряд закрытых дверей. Из-за них пока не доносилось ни звука. Но тишина эта была обманчивой, как затишье перед бурей. Комната номер девять встретила Лейлу запахом сырости и дешёвого дезинфектора. Она была тесной, как пенал: бетонные стены, узкая койка с тощим матрасом, привинченная к полу, над ней — тусклая лампочка под металлическим абажуром, забранная мелкой решёткой. Окон не было. Только вентиляционное отверстие под потолком издавало слабый, монотонный гул. Лейла остановилась посреди комнаты и медленно обвела её взглядом. Она фиксировала детали — не из страха, а по привычке. Так она когда-то оценивала ринг перед спаррингом. За спиной лязгнул замок. Тяжёлые шаги раздались от двери, и Лейла не обернулась. Она знала, кто вошёл. Толян остановился у неё за спиной. Она чувствовала его запах — смесь пота, табака и чего-то животного, мускусного. Он был огромен. Сто пятьдесят килограммов живого веса, как и обещал Колокольцев, — и ни грамма жира. Шея толщиной с бедро, плечи, не умещавшиеся в дверной проём, кулаки-кувалды. Грудь его, видневшаяся в расстёгнутом вороте спецовки, была покрыта наколками — синими, выцветшими, с изображениями церковных куполов, медведей, звёзд и каких-то надписей. — Ну, здравствуй, красавица, — произнёс он. Голос был низким, с хрипотцой, но говорил он почти ласково, и от этого становилось ещё страшнее. Лейла повернулась. Медленно, плавно, как в спарринге. Она подняла глаза и встретила его взгляд. Он был на голову выше и вдвое шире. Но в её лице не было страха. — Ну, здравствуй, — ответила она ровно. Толян хмыкнул. Он обошёл её кругом, разглядывая, как разглядывают породистую лошадь на ярмарке. — Мне говорили, ты гордая. Узбечка, убила жениха ножом. Это правда? — Правда, — сказала Лейла. — За что? — Предал. Толян снова хмыкнул. Он, казалось, оценивал её ответ, взвешивал что-то в своей большой, покрытой шрамами голове. Потом кивнул — не ей, а себе самому. — Мужиков предавать нельзя, — сказал он. — Но ты ответила честно. Уважаю. Только, знаешь, — он шагнул ближе, и его тень накрыла её целиком, — сегодня ты не с ножом. И я не твой жених. Сегодня всё будет по-моему. Он не стал больше тратить слов. Сдёрнул с себя спецовку, оставшись в одних казённых штанах, и Лейла увидела его тело — сплошную массу мышц, покрытую теми же синими наколками, что и грудь. Он подошёл вплотную, взял её за плечи и толкнул на койку. Она упала на спину, ударившись затылком о тонкий матрас. Толян навис над ней. Лейла не кричала. Не сопротивлялась. Когда его руки начали срывать с неё робу, она закрыла глаза — но не от страха, а от того, что происходило у неё внутри. Она ушла. Не телом — телом она осталась на этой жёсткой койке, в этой бетонной коробке, под тяжестью ста пятидесяти килограммов живого мяса. Но сознанием она перенеслась в другое место. В свой особняк. В ту комнату на втором этаже, где стояли манекен и стена, уставленная рулонами шёлка. Туда, где ещё не было ни колонии, ни цеха, ни Дворняжки, ни этого бугая. Пока Толян делал своё дело, Лейла думала о кинжалах. О тех двух клинках дамасской стали с рукоятями из чёрного дерева, что лежали сейчас где-то в доме отца, дожидаясь её возвращения. Она помнила их вес. Помнила, как они ложатся в ладонь — словно продолжение пальцев. Помнила, как они вошли в шею Мирлана — одновременно, с двух сторон, одним точным движением. Фаталити. Мирлан. Его лицо всплыло перед ней — не искажённое ужасом, как в последний миг, а такое, каким оно было в лучшие дни. Холёное, улыбающееся, с лёгкой иронией в глазах. «Царица ножей», — называл он её. Тогда она смеялась. Тогда она думала, что это любовь. А потом оказалось, что это была ложь. Голубоглазая блондинка в Москве. Номера отелей. Год предательства. Он говорил: «Не мерзавь, будь умнее». И за это умер с двумя клинками в горле. Толян навалился сильнее, и Лейла стиснула зубы. Боль была острой, унизительной, но она терпела. Она знала, что это пройдёт. Три часа — это не вечность. Три часа — это всего лишь сто восемьдесят минут. Она считала про себя, переводя секунды в стежки, как переводила удары в спарринге. Один стежок. Второй. Третий. Гордость. У неё отняли гордость. Генеральша отняла. Эта холодная стерва в кителе, которая пять лет улыбалась ей, называла лучшей, а потом, не моргнув, бросила под мужиков. Но Генеральша — лишь инструмент. Её Лейла не забудет, но и в списке она будет второй. Первой будет Алка. Дворняжка. Маленькая, опухшая, жалкая баба из Посада, которая посмела встать рядом с ней. Которая своим чёртовым платьем начала всё это. Которая сейчас, наверное, сидит в общем бараке, в безопасности, и даже не представляет, какой ад она развязала. Лейла представляла. Она уже видела эту картину: форма газовщика, открытая дверь, нож, перерезающий горло. Как она сделает это. Как уйдёт, не оставив следов. Как Алка захлебнётся собственной кровью, так и не поняв, за что. Толян хрипел над ней, и койка скрипела в такт его движениям. Лейла продолжала считать. Сто двадцать стежков. Сто двадцать один. Она думала о матери. О Гульнаре, тихой женщине, которая вышивала золотом и бисером и плакала в зале суда. Она думала об отце — он уже на свободе, он ждёт её, он поможет. Нужно только выдержать. Нужно только дожить до УДО. А потом... — Ты чего молчишь? — прохрипел Толян. — Боишься? Лейла открыла глаза. Она посмотрела на него — прямо, без страха, без мольбы. Её взгляд был таким холодным, что он на мгновение замер. — Я не боюсь, — сказала она тихо. — Я запоминаю. Он расхохотался — грубо, животно. Но в его смехе Лейла услышала что-то новое. Неуверенность? Удивление? Он не привык к такому. Обычно женщины плакали. Обычно умоляли. А эта лежала и смотрела так, словно это он был её жертвой, а не она — его. — Запоминай, — сказал он, отсмеявшись. — Может, ещё свидимся. — Может, — ответила Лейла. И в этом слове было больше угрозы, чем в любом крике. Время тянулось медленно, как застывающая смола. Толян брал своё — грубо, безжалостно, по-звериному. Лейла терпела. Она уходила в себя снова и снова, возвращаясь в прошлое, где она была сильной, где она была королевой, где её боялись и уважали. Она вспоминала свои лучшие бои: парное метание, два ножа в две мишени, зал, взрывающийся аплодисментами. Она вспоминала свои лучшие наряды: платье из тёмно-вишнёвого бархата, расшитое серебром, в котором она была на помолвке. Она вспоминала лицо Мирлана — не в момент смерти, а в момент, когда он впервые назвал её царицей. Тогда она была счастлива. Теперь счастье превратилось в пепел, а пепел — в топливо для ненависти. Когда Толян наконец закончил, он отвалился от неё, тяжело дыша, и сел на край койки. Лейла осталась лежать, глядя в потолок. Её тело болело, но разум был ясен, как никогда. Она медленно села, поправила робу, одёрнула подол. Волосы, ещё утром собранные в тугой узел, рассыпались по плечам, но она не стала их поправлять. Пусть. Это уже не важно. Толян покосился на неё, вытирая пот со лба. — Ты странная, — сказал он. — Другая баба рыдала бы, а ты как каменная. — Я не другая баба, — ответила Лейла. Она встала, подошла к стене и прислонилась к ней спиной. Толян закурил, пуская дым в вентиляционное отверстие. Тишина повисла в комнате, нарушаемая только его дыханием и далёким гулом вентилятора. Лейла смотрела перед собой и думала. Она знала, что после этих трёх часов её жизнь изменится навсегда. Не потому, что с ней сделали. Потому, что она приняла решение. Решение, которое зрело в ней с того самого дня, когда Алка впервые встала у соседнего станка и начала шить своё чёртово платье. Она отомстит. Не сразу. Не здесь. Но когда-нибудь — обязательно. Она найдёт способ. Она подготовится так, как готовилась к убийству Мирлана. Она продумает каждую деталь. И никто — ни Генеральша, ни Колокольцев, ни сама Алка — не сможет её остановить. — Эй, — окликнул её Толян. — Как тебя зовут-то хоть? Лейла повернула голову. — Лейла. Запомни это имя. — Зачем? — Когда-нибудь узнаешь. Толян хмыкнул, затушил окурок о подошву ботинка и откинулся на койку. Он был доволен — получил своё, размялся, спустил пар. Он не знал, что эта женщина, которую он только что имел, мысленно уже приговорила его. Не сегодня. Не завтра. Но он был в её списке. Как и все остальные.