Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 9)

Вечер опустился на колонию 17 сырой и промозглый. Мелкий дождь, не прекращавшийся весь день, к ночи перешёл в затяжную морось, которая окутывала вышки с прожекторами мутной пеленой, и свет их казался размытым, неживым. В кабинете начальницы горела настольная лампа, отбрасывая резкие тени на стены, увешанные картами местности и графиками производства. Миронова сидела за массивным дубовым столом и держала в руке трубку стационарного телефона — старого, чёрного, с дисковым набором, какие сохранились только в госучреждениях. На том конце провода раздался щелчок, затем гудки, и наконец — низкий, с хрипотцой, голос начальника мужской колонии 8 полковника Колокольцева. — Ирина Сергеевна? Рад слышать. Решились, значит? Колокольцев был человеком иного склада, нежели Миронова. Крупный, грузный, с мясистым лицом и вечно влажными губами, он управлял своей колонией как вотчиной, не скрывая презрения к «либеральным штучкам» вроде перевоспитания. Его методы были просты: кнут, пряник, а если не помогает — кулак. С Мироновой его связывали давние, осторожные отношения — не дружба, но взаимовыгодное партнёрство, замешанное на теневых сделках и общих знакомых в областном управлении. — Решилась, Иван Петрович, — ответила Миронова сухо. — Ситуация требует. У меня десять баб, которые совсем отбились от рук. Шьют чёрт-те что, ткани переводят, сроки срывают. Одними штрафами не обойтись. Им нужна встряска. — Понимаю, — протянул Колокольцев, и в его голосе послышалось что-то похожее на усмешку. — Значит, десять голов. У меня как раз есть десять мужиков, которые заслужили поощрение. Передовики производства, так сказать. Дисциплина отличная, норму перевыполняют. Им бы разрядку — и они горы свернут. — Мне нужны не горы, — оборвала его Миронова. — Мне нужны дисциплинированные, управляемые люди. Никаких садистов, никаких психопатов. Если с моими бабами что-то случится — мне придётся объясняться с прокуратурой. Вы понимаете? Колокольцев хмыкнул. — Обижаете, Ирина Сергеевна. У меня всё под контролем. Люди проверенные, смирные. Просто давно без женского общества. Знаете, как это бывает. Миронова промолчала. Ей было известно, как это бывает. За двадцать пять лет службы в «Семнашке» она ни разу не опускалась до такого, но сейчас выбора не оставалось. Или она теряет бизнес, или применяет крайние меры. — Комнаты свиданий, — продолжила она деловым тоном. — У меня их десять, все в отдельном крыле. Охрану выставлю свою, надзирательницы будут дежурить в коридоре. На каждую пару — три часа. Никакой связи с остальной колонией. Женщин приведут, сопроводят обратно. Всё чисто. — Три часа, — повторил Колокольцев, и Миронова услышала, как он что-то прикидывает. — Маловато, но для первого раза хватит. Моих я тоже проинструктирую: никакого насилия, только если баба сама не попросит. Ха-ха. Шучу. Всё будет чисто, Ирина Сергеевна, не переживайте. — Я не переживаю, — отрезала Миронова. — Я планирую. Автобус должен быть у ворот в семь утра. Охрана встретит. И ещё, Иван Петрович, — она понизила голос, — это не просто наказание. Это сделка. Я даю вам возможность поощрить ваших, а вы мне — новые контакты. У вас есть выходы на людей, которым нужны эксклюзивные вещи. Я это знаю. Колокольцев помедлил. — Допустим, — сказал он осторожно. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю вам долю, — сказала Миронова. — Десять процентов с каждого заказа, который придёт по вашим рекомендациям. Мои швеи — лучшие в области, и после завтрашнего дня они станут шёлковыми. Вы даёте мне клиентов — я даю вам процент. Взаимовыгодно. На том конце провода повисла пауза. Миронова слышала дыхание Колокольцева — тяжёлое, с присвистом. — Десять процентов, — повторил он. — А вы умеете договариваться, Ирина Сергеевна. Хорошо. Будем считать, что мы договорились. Завтра в семь утра автобус будет. — И ещё, — добавила Миронова. — Среди моих наказанных есть одна особая. Узбечка, Каримова. Убила жениха, очень опасна. Пять лет ходила в королевах, а теперь унижена и зла. Для неё нужен кто-то... внушительный. Чтобы запомнила. Колокольцев расхохотался — грубо, утробно. — Будет ей внушительный. У меня как раз один бугай есть — Толян, медвежатник бывший. Сто пятьдесят кило живого веса. Думаю, справится. — Добро, — сказала Миронова. — До завтра. Она положила трубку и откинулась в кресле. Лампа на столе бросала желтоватый круг света на бумаги, на графики, на фотографии с показов мод, приколотые к стене. Всё шло по плану. Завтра десять строптивых баб получат урок, который никогда не забудут. Её бизнес будет спасён. А Каримова... что ж, она сама виновата. Миронова встала, подошла к окну и посмотрела сквозь решётку на мокрый плац, на тёмные корпуса, на прожекторы, размытые дождём. Она не чувствовала ни жалости, ни угрызений совести. Только холодное удовлетворение, какое бывает, когда механизм, давший сбой, снова налажен. Тем временем в одном из помещений цеха, куда согнали десятерых приговорённых женщин, царила тишина. Их отделили от остальных сразу после приговора Генеральши, перевели в малую мастерскую, смежную с основным цехом, — холодную комнату без машинок, с голыми стенами и единственной лампочкой под потолком. Надзирательница заперла дверь снаружи, велев ждать дальнейших распоряжений. Зина-Рыжая сидела на корточках у стены, обхватив голову руками. Светка-Плакса, верная своей кличке, тихо всхлипывала в углу. Дойна, закрыв глаза, беззвучно шевелила губами — то ли молилась, то ли проклинала. Наташка-Косая сидела на полу, вытянув ноги, и тупо смотрела в одну точку. Остальные пятеро молчали, каждая ушла в себя. Лейла стояла у зарешеченного окна, спиной ко всем. Она единственная не плакала, не молилась, не ругалась. Она смотрела на дождь за стеклом, и лицо её было неподвижным, как маска. Но внутри кипело. Пять лет. Пять лет она строила свою империю в этом аду. Пять лет она была королевой. И вот теперь она заперта в одной клетке с теми, кого презирает, и завтра её, дочь Искандера Каримовича, чемпионку по метанию ножей, женщину, убившую мужчину за предательство, положат под какого-то уголовника, как шлюху из хозотряда. Она сжимала и разжимала кулаки. Ногти вонзались в ладони, оставляя лунки, но боль отрезвляла. Лейла думала. Не о том, как избежать наказания, — она понимала, что это невозможно. Она думала о другом. О том, кто виноват во всём этом. Не Генеральша — та лишь использовала ситуацию. Виновата была Алка. Дворняжка. Со своим чёртовым талантом, со своими принтами, со своей тихой улыбкой, с которой она принимала похвалы. Она начала этот креативный бунт. Она сбила остальных с толку. А теперь она сидит в общем бараке, в тепле, в безопасности, не включённая в список. Это было несправедливо до такой степени, что у Лейлы сводило скулы. План мести зрел в её голове не как вспышка гнева, а как медленно вываривающийся яд. Лейла вспомнила Мирлана. Как она готовилась, как репетировала, как наносила удар. Тогда она была быстра и безжалостна. Она знала: рано или поздно она выйдет отсюда. УДО, освобождение — неважно. Когда-нибудь она окажется на воле. И тогда она найдёт Алку. И закончит то, что началось сегодня. — Мы запомним этот день, — прошептала она, и шёпот её был тихим, но в нём звенела сталь. — Мы запомним их всех. Каждую, кто нас предал. И тех, кто не предал, но мог бы помочь и не помог. Она повернулась к остальным. Девять женщин смотрели на неё — кто с надеждой, кто со страхом. Лейла обвела их взглядом. — Завтра мы пройдём через ад, — сказала она. — Но мы выживем. А когда выживем — мы вспомним. Мы вспомним, кто нас сюда загнал. И мы сделаем так, что они пожалеют. Никто не ответил. Но в глазах Зины-Рыжей мелькнуло понимание. Светка перестала плакать. Дойна открыла глаза. Лейла отвернулась обратно к окну и снова стала смотреть на дождь. Завтра будет больно. Завтра будет грязно. Но послезавтра начнётся долгий, медленный путь к возмездию. И она, Лейла, пройдёт его до конца. А в общем бараке Алла лежала на своей койке и не могла уснуть. Она не знала, о чём думает Лейла, но догадывалась. И от этих догадок холод растекался по позвоночнику. Она избежала наказания, но приобрела врага — самого опасного из возможных. И она не знала, что страшнее: то, что ждёт десятерых завтра, или то, что ждёт её саму когда-нибудь потом.

Глава 4. Комнаты свиданий

Раннее утро накрыло колонию 17 серым, промозглым туманом. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, но небо оставалось низким, тяжёлым, цвета небелёного холста. Прожекторы на вышках ещё горели, размываясь в сыром воздухе бледно-жёлтыми пятнами. Плац перед административным корпусом был пуст и мрачен, только лужи поблёскивали в свете фонарей. В семь ноль-ноль со стороны главных ворот послышался низкий, утробный гул двигателя. Тяжёлые створки медленно разъехались, и на плац въехал автозак — грязно-зелёный, с заваренными решётками окнами и глухими металлическими бортами. Он двигался медленно, как сытый зверь, и, выехав на середину плаца, остановился. Двигатель смолк. Из автобуса начали выходить мужчины. Десять человек. Все как на подбор — крепкие, широкоплечие, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Одетые в чистые спецовки с расстёгнутыми воротниками и закатанными рукавами, обнажавшими предплечья в наколках. Первым вышел здоровенный мужик с бритой головой и шеей, похожей на колоду, — Толян, медвежатник. За ним — остальные. Они выходили не спеша, оглядывали плац, переглядывались и скалились. — Глянь, какие хоромы, — протянул один, тощий, с наколкой в виде паука на виске. — Бабы, что ли, здесь? — Бабы, бабы, — прогудел Толян. — Нам обещали по одной на брата. Три часа, полный пансион. — Лишь бы не страхолюдины, — вставил третий, рыжеватый, с лицом, изрытым оспой. — А тебе не всё равно? — расхохотался Толян. — Ты ж три года бабу не видел. Сейчас и страхолюдина за ангела сойдёт. Они загоготали. Смех прокатился по пустому плацу, ударился в стены корпусов и замер где-то в тумане. Надзирательницы уже построили женщин. Десять осуждённых стояли в ряд у входа в административный корпус, зябко кутаясь в серые робы. Зина-Рыжая стояла, низко опустив голову. Светка-Плакса уже начинала всхлипывать, но надзирательница шикнула на неё. Дойна перекрестилась и зашептала по-молдавски. Наташка-Косая стояла белая как мел. Лейла стояла в конце ряда. Она единственная держала спину прямо и не отводила глаз. Её лицо было неподвижно, как маска. Чёрные волосы, собранные в тугой узел, лежали на плече. Она смотрела на мужчин, выходящих из автобуса, и в её тёмных глазах не было ни страха, ни мольбы — только холодная оценка. Алла стояла поодаль, за спинами надзирательниц. Она была не в строю — её наказанием было смотреть. Смотреть, как тех, кого она невольно подвела под этот ужас, уводят в комнаты. Смотреть и запоминать. Алла дрожала, глядя под ноги. Мелкая дрожь пробегала по её телу, и она никак не могла её унять. На плац вышла Генеральша. Она была в парадном кителе, начищенных сапогах и фуражке, надвинутой низко на лоб. Лицо её было сухим и деловитым. Она прошла вдоль строя женщин, оглядела каждую и остановилась напротив Лейлы. Две женщины встретились взглядами — одна с холодным превосходством, другая с затаённой ненавистью. Миронова чуть усмехнулась и двинулась дальше. — Слушать внимательно, — произнесла она громко. — Сегодня вы, десять человек, получаете наказание за порчу имущества и срыв производственных сроков. К вам приехали гости из соседней колонии. Вы окажете им полное содействие. Три часа. Десять комнат. Входить будете по одной. Двери запрут снаружи. Надзирательницы находятся в коридоре. Любая попытка сопротивления — и срок будет пересмотрен в сторону увеличения. Вам ясно? Никто не ответил. Светка тихо всхлипнула. — Вам ясно?! — рявкнула Миронова. — Ясно, — раздался нестройный хор голосов. Лейла не произнесла ни слова. Она продолжала смотреть на Генеральшу, и в её молчании было больше угрозы, чем в любых словах. Генеральша повернулась к мужчинам. — Вы знаете правила. Три часа. Никаких эксцессов. Никаких травм. Если с женщинами что-то случится, отвечать будете перед Колокольцевым. — Не впервой, начальница, — прогудел Толян. — Всё будет чисто. Мы люди смирные. — Вижу, какие вы смирные, — отрезала Миронова. — Ладно. Время пошло. Она кивнула старшей надзирательнице. Та шагнула вперёд и скомандовала: — Женщины — в душевую. Помыться. Переодеться в чистое. Через двадцать минут построение в коридоре у комнат свиданий. Десять женщин двинулись к дверям корпуса. Мужчины проводили их взглядами, и кто-то присвистнул. Лейла шла последней, не оборачиваясь. Она чувствовала спиной их взгляды, но не ускоряла шаг. Алла осталась на плацу. Она стояла, привалившись к холодной стене, и смотрела вслед уходящим женщинам. Она дрожала, глядя под ноги, и ничего не могла с собой поделать. Её оставили здесь. Её наказание — смотреть. Но от этого было только хуже. Она чувствовала себя предательницей. И в то же время понимала: то, что ждёт их за этими дверями, — только начало. Начало чего-то страшного, что изменит их всех навсегда.