Юрий Трусов – Лучший из миров: как философы предлагали устроить общество и государство (страница 22)
Паноптикон делает контроль дешевым, так почему бы не распространить его конфигурацию на любые учреждения, где нужно присматривать за людьми: больницы, школы, психиатрические клиники, фабрики… Что удерживает нас от наблюдения? Обычно оно либо невозможно, либо слишком дорого стоит. Паноптикон позволяет решить эту проблему, создав видимость постоянного контроля с минимальными издержками.
Мы можем посадить в вышку прораба, который следит за рабочими, а по окружности поставить мастерские. Можно посадить в вышку учителя, а по окружности сделать комнаты учеников. Ученики смогут спокойно учиться, не отвлекаясь на одноклассников, списывание и болтовню, а учитель тем временем будет незаметно следить за каждым. Связь между помещением надзора и комнатами-мастерскими позволит передавать инструкции без шума и криков.
Часть 7. Совершенно управляемый город от Мишеля Фуко
Паноптикон – больше чем архитектура здания, в нем можно видеть политическую технологию. Школы, больницы и заводы напрямую связаны с политикой – вопросами власти, управления, подчинения. С точки зрения французского философа Мишеля Фуко[73], паноптикон – механизм осуществления власти, при котором она остается невидимой, но ее возможности расширяются за счет рационализации. Технология паноптикона эффективна, поскольку увеличивается количество людей под ее воздействием, и экономна, так как для отправления власти требуется меньше служащих.
Паноптикон не остался где-то на свалке истории, во временах Бентама. Формы осуществления власти и контроля видоизменяются, но механизм прозрачности, открытый Бентамом в XVIII веке, интерпретированный Мишелем Фуко в XX веке, обрел свою полную силу в веке XXI. Нет надобности в зданиях особой формы, когда повсеместно распространены камеры видеонаблюдения. По данным на 2022 год[74], в Москве под контролем Департамента информационных технологий работает 213 000 камер. Проведем занимательные подсчеты. При населении 12 млн 655 тыс. человек по приблизительным прикидкам на 59 человек приходится одна камера. При этом не учитываются камеры в супермаркетах, банках, парикмахерских… В Петербурге[75] похожая ситуация: сейчас в городе 67 000 камер, но планируется увеличить их количество до 120 000 в 2023 году. При населении около 5 361 900 человек в среднем будет одна камера на 44 человека. Хотя ни Москва, ни Питер не могут тягаться с Лондоном или Пекином.
Солидные бюджеты на функционирование камер в городской среде объясняются нашим стремлением к безопасности. Наверное, здорово, если камеры помогают быстро раскрывать преступления. Вроде как добропорядочным гражданам бояться нечего. Вместе с тем для современной системы видеонаблюдения мало фиксировать совершенные преступления. С помощью нейросетей камера может выявлять ДТП, пожары, пробки, животных, мусор. Нейросети сами могут собирать данные со всех камер города и отыскивать в толпе нужных людей. И, самое главное, с помощью интеллектуальной системы видеонаблюдения можно сразу же анализировать поведение граждан на улице или в метро, прогнозируя его развитие. Новые технические возможности расширили фокус внимания: теперь под него подпадают будущие преступления. Камеры способны идентифицировать подозрительное поведение: например, бесцельное шатание по улице или в метро.
Будут ли какие-то границы у нашего желания предотвращать преступления? Этот вопрос некоторые визионеры задавали себе еще задолго до появления Интернета. Провидцы в рассказе Филиппа К. Дика «Особое мнение»[76] тоже предсказывали будущие преступления для отдела полиции Прекрайм, но их предсказания дали лишь иллюзию безопасности.
Бентамовская идея о связи перевоспитания с тем, что поведение человека должно быть видимым, нашла еще одну техническую интерпретацию. В Пекине рядом со светофорами встречаются большие экраны, на которых транслируются фотографии водителей и пешеходов, нарушивших ПДД.
Для Фуко паноптикон Бентама – провозвестник новой формы жизнедеятельности власти, пришедшей на смену средневековой. Во время чумы жителей запирали в домах, запрещая выходить на улицу, и ежедневно проверяли их присутствие и состояние, заставляя по требованию подходить к окну и показываться инспектору. С точки зрения Фуко, цель средневековой организации власти – выстоять перед внешним вызовом, пытаясь ограничить его воздействие. Цели власти, организованной по паноптической схеме, иные: укрепление социальных связей, повышение нравственности, развитие здравоохранения, иными словами, проникновение во все новые сферы общественной жизни.
Паноптическая схема может быть внедрена в любую сферу общества: образование, медицину, производство, систему правосудия и наказания. Цели благие. Вопрос заключается в том, будет ли жизнь граждан безопаснее, лучше и счастливее в обществе, где каждый будет под постоянным контролем со стороны власти (ну или, по крайней мере, под угрозой осуществления этого контроля в любой момент времени)?
Глава 7. Граф Толстой и князь Кропоткин: анархисты против государства
Часть 1. Лев Толстой. Жизнь гения, жизнь с гением
Лев Толстой знаком читателю, как никто другой из авторов. При жизни получивший признание, неоспоримо талантливый писатель, классик русской литературы, и наконец, предмет любви и ненависти молодого поколения. В Интернете его дневниковые записи растащили на цитаты: «Целый вечер шелопутничал»[77], «Наелся сладостей. Засиделся. Лгал»[78].
Кажется, будто Толстой был умудренным старцем всегда, но последнюю часть «Войны и мира» Лев Николаевич закончил, когда ему было немного за сорок. Спустя несколько лет его настигнет настоящий личностный кризис. Ни состоявшаяся карьера, ни дом – полная чаша не спасли Толстого от стойкого ощущения потери смысла жизни.
Зачем жить, если жизнь имеет конец? Все очки за маленькие и большие достижения смерть обнулит. Толстой спрашивает себя, может ли писательство быть призванием. Каждый большой художник творит высказывания, и нередко они противоречат друг другу; так не должны ли мы отказать писателям в миссионерской роли? Еще меньше похожи на призвание корыстолюбие и накопительство, даже во имя семейного благополучия: просто потому что перед лицом смерти непонятно, какой высшей цели подчинен сверхбольшой достаток.
Толстой перебирает другие цели, которым готов был служить: саморазвитие, общественный прогресс, но все они оказываются однобокими и неоднозначными: «Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать. <…> “Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..” И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: “Зачем?” Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: “А мне что за дело?” Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: “Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж!”»[79]. В конце концов, Лев Толстой обратился к философии, но, по его собственному признанию, ни одна философская система не дала удовлетворяющего ответа на навязчивое тревожащее «ну и что?». Так начался философский путь Толстого.
Идеи Толстого имели поклонников и последователей в Европе, Японии, Индии, но профессиональное философское сообщество в России их не приняло и обрушилось с резкой критикой на Льва Николаевича. Вдвойне странным кажется утверждение журналиста «Вестника Европы» о том, что на самом деле там публицистика Толстого расходилась огромными тиражами и была, по его свидетельству, «чуть ли не в три раза популярнее, чем в самой России»[80]…
В 1891 году Толстой отказывается от авторских прав на произведения, выпущенные после 1881 года. Любимая жена Софья, отношения с которой переживали разные времена, с трудом переносит эту новость: решение, принятое в одиночку (возможно, с настояния издателя и соратника Владимира Черткова!), посягает на благополучие их семьи, ведь они не смогут получать деньги с проданных экземпляров! Софья была не только женщиной и матерью 13 детей Толстого, во многом она была его правой рукой: вела дела имений, занималась продажей книг, переписывала тексты начисто по несколько раз, отдавала их в набор, обсуждала правки, чтобы обходить цензуру. Когда в 1891 году в России начался голод и Толстой собирал пожертвования, Софья писала обращения в газеты[81], помогала в организации благотворительных столовых и жертвовала деньги.
Дневники Софьи Толстой красноречивы:
«Гению надо создать мирную, веселую, удобную обстановку, гения надо накормить, умыть, одеть, надо переписать его произведения бессчетное число раз, надо его любить, не дать поводов к ревности, чтоб он был спокоен, надо вскормить и воспитать бесчисленных детей, которых гений родит, но с которыми ему возиться и скучно и нет времени, так как ему надо общаться с Эпиктетами, Сократами, Буддами и т. п. и надо самому стремиться быть ими»[82].
Вероятно, после сорока лет совместной жизни с гением она чувствовала себя порядком уставшей и слишком мирской для одухотворенного Толстого, большую часть энергии которого поглощали глобальные вопросы истории и революции, бедности и образования, смысла жизни и этики. Это не означает, что сама Софья была к ним безучастна.