Юрий Трусов – Лучший из миров: как философы предлагали устроить общество и государство (страница 23)
Всю свою жизнь Лев Толстой необыкновенно деятелен и увлечен. Но обсуждать общественно-политические вопросы было недостаточно: сила слова недотягивает до силы поступка. После перелома во взглядах и жизнь Толстого переменилась. Особенный смысл писатель стал видеть в физическом труде, особенно в вспашке земли – самом простом, с его точки зрения, способе улучшить положение бывшего крестьянства. Толстой брал уроки сапожного мастерства, участвовал в благотворительности, которую сам же считал полумерой. Помимо Толстого-писателя, Толстого-публициста и философа, Толстого-землепашца, существовал Толстой-учитель. Вместе с этой стороной его многогранной личности возникли школа для крестьянских детей, азбука и уроки по собственному методу.
Время от времени семейная жизнь тяготила и Толстого, ведь, связанный семейными обязательствами, он все же не мог жить в точном соответствии со своим идеалом нравственной жизни. Чтобы приблизиться к идеалу, в дополнение к неуемной деятельности, писатель стал одеваться проще. Образ Толстого в широкой блузе с поясом приобрел такое символическое значение, что блузу прозвали «толстовкой»[83].
С той же целью приблизиться к идеалу в пятидесятилетнем возрасте Толстой стал вегетарианцем и придерживался этого образа жизни вплоть до последних дней. Однако стремлению к простоте, отказу от излишеств все еще не соответствовала обширная собственность писателя. Просто отказаться от нее он, конечно же, не мог, и это очень его угнетало. Разрываясь между семьей и собственными идеалами, граф Толстой переписал имения на жену и детей еще в 1890-е годы.
Вопрос о правах на оставшееся литературное наследие долгое время оставался подвешенным в воздухе. В последнем завещании Толстой повторил свою волю: любой человек может безвозмездно издавать, ставить на сцене, перепечатывать любые рукописи и бумаги, а также письма и дневники. Во исполнение воли Толстого в завещании были указаны его дочери. В действительности завещаний было всего три, и в предыдущих писатель не хотел оставлять право собственности за своей семьей. Оказалось, что совсем никого не указывать было нельзя: в этом случае наследство было бы поделено по правилам наследования по закону.
Непреодолимые семейные разногласия отравляли жизнь Толстых. К концу жизни Лев Николаевич все чаще указывал своей жене на то, что она не разделяет его взглядов на собственность и религию. Софье было больно читать о сомнениях в богоугодности брака и о большем соответствии безбрачия духу христианства.
Домашние невольно были включены в семейные распри и вынуждены занимать ту или иную сторону. Далеко не все дети поддерживали Софью Толстую. Многие рабочие дела, включая переписывание рукописей, Толстой передал дочерям Марии и Александре, отчего Софья Андреевна чувствовала себя покинутой.
Семейный сговор виделся ей всюду, им она объясняла, что ей не дают в руки дневников Толстого, а также сокрытие встреч его с ненавистным издателем Чертковым. Ей казалось, что в своих дневниках Толстой выставил ее похожей на Ксантиппу – вздорную жену Сократа, упрекавшую великого мыслителя за его излишние умствования и оторванность от жизненных трудностей. Эта мысль вдвойне тяжела, если учесть, как Софье не хватало проявлений любви мужа. Мысль о самоубийстве крепко поселилась в ее голове.
В некоторых вопросах сговор действительно был, но задумывался он не против Софьи Андреевны, а скорее для ее спокойствия. Абсолютно измученная тревогой за единство семьи, благополучие своего любимого Левы, она видела в Черткове черта, посеявшего раздор в ее доме. Для нее он был манипулятором, раздувавшим в Толстом не самые созидательные и благоразумные идеи. И главная из них – лишение ее и детей наследства над творчеством.
Никто не знает, сколько еще произведений Толстой успел бы написать и как бы закончилась его жизнь, если бы не одно трагическое стечение обстоятельств. Подозрительность жены гневила Льва Николаевича. Эмоциональная реакция Софьи на завещание была для него вполне предсказуема, и он ее страшился. В один из дней, ему показалось, что она ищет завещание. Не зная, что лучше предпринять, боясь объяснений, Толстой уезжает, никому не сообщив.
Палитра чувств: желание свободы, сочувствие к Софье, гнев и искренняя любовь – все перемешалось настолько, что решение было скоропалительным. В первые минуты он понятия не имел, куда ехать. В результате этой поездки в Оптину пустынь 82-летний Толстой простужается и через несколько дней умирает не в своей постели.
Часть 2. Толстой in Paris
Еще до перемен во взглядах и до женитьбы на Софье в жизни писателя произошло событие, раздавшееся отголоском по его последующим дневникам. В Париже он едет смотреть смертную казнь. Во Франции смертная казнь традиционно (вплоть до ее отмены в 70-х годах XX века) проходила через гильотинирование. Некоторые фотографии с мест публичных казней дошли до нас и находятся в свободном доступе в Интернете.
Какие эмоции вызывает образ гильотины у вас, дорогой читатель? Представляется ли она чем-то варварским и очень далеким, модифицированным Средневековьем или никак не выделяется на фоне других, более мучительных видов смертной казни, которые знала и знает история?
Гильотинирование не было зрелищным действом: всего несколько движений палача, и лезвие падает четко, с большой скоростью, освобождает осужденного от долгих страданий, так как обеспечивает неминуемую смерть. Толстого поразил даже не сам факт умерщвления человека, а то, насколько быстро и механически происходит на деле трагическое событие. Как участник Крымской войны и обороны Севастополя, Толстой видел многое. И если бы осужденного люди разорвали на куски[84] – по его мнению, это было бы менее отвратительно, чем то, как ловко механизм гильотины справился со своими обязанностями. Даже для смерти люди изобрели машину, оптимизирующую процесс. Она справляется быстрее, чем палач, и совершает одно движение там, где палачу может потребоваться несколько взмахов. Какая эргономика!
Уже тогда убийство из личных мотивов, страсти, ненависти, на войне – конкретное убийство в конкретной ситуации – писателю было более понятно, чем умерщвление по приговору государственной машины. Там, в Париже, образ «гильотины – конвейера смерти» показал стремление государственной машины к стандартизации всего, ее извращенную рациональность.
Подождите, но в чем же она извращенная? Гильотина милостивее палача, милостивее своих современных собратьев – электрического стула и смертельной инъекции. Толстой явно считает, что такой радикальный инструмент воздания справедливости нельзя оставлять в руках государства. Его применение необратимо, а претензии государственной машины на справедливость, тем временем, сами не всегда справедливы, вспомним об ошибочно вынесенных смертных приговорах. К тому же, государство может оказаться заинтересованной стороной процесса, если речь идет о политике. А политическому Толстой ой как не доверяет!
Часть 3. Неделание – основа морали
Зачем живет человек? Ни много ни мало – этот вопрос привел Льва Толстого в философию и подарил нам еще одно представление об идеальном мире.
Свои наблюдения вместе с Львом Николаевичем мы можем начать с довольно банальной констатации: каждый из нас хочет получить что-то от жизни. В своем обычном агрегатном состоянии мы не то чтобы особенно злы или особенно добры, поскольку заняты преимущественно ей. И все бы ничего, если бы жизнь человека не пересекало фундаментальное противоречие: только некоторым, особо мудрым из нас удалось достичь блага – осознать, найти и реализовать конечную цель своего существования.
На то есть много причин. Люди мешают нам достичь того, к чему мы стремимся, потому что составляют нам конкуренцию. Столкновение с конкурентами неизбежно, и в нем можно запросто проиграть. Мало того, даже у человека, относительно легко получившего доступ к благам разного уровня утонченности, материальным и нематериальным, эти блага связаны со страданиями. Ведь победивший недолго остается в выигрыше: после наслаждения наступает стадия пресыщения – гонка продолжается. На пути поджидают душевные и телесные страдания и старость. Человек не перестает желать; чем дальше, тем ближе осознание конечности жизни и ее абсурдности. Смысла нет, раз нельзя получить то, чего хочешь: новое желание не заставит себя ждать.
И что же, заключить, что жизнь бессмысленна? Пусть будет так. Однако Толстой считает, что такой вывод никак не помогает ответить на вопрос, почему, при всем при этом, люди продолжают жить. Почему бы им не прекратить эти пустые, нелепые блуждания, сопровождающиеся страданиями? И, если поставить вопрос более радикально, почему человек должен жить? Какая в этом необходимость? Чтобы преодолеть противоречие между стремлением жить и бессмысленностью этого предприятия, должен быть какой-то способ все же достичь блага в течение жизни. Иначе нашему виду остается только коллективное самоубийство.
Рассуждения под руководством Толстого привели нас к мысли, что наше благо, а значит, и счастье, находятся не совсем в наших руках: они зависяит от других людей. Очевидно, у человека будет больше шансов достичь блага, если другие люди будут жертвовать ради него своими интересами. Толстой находит решение, и не он первый: если все будут жить для блага других и любить других больше, чем себя, то благо станет доступным (главное, чтобы не появились «зайцы», пользующиеся добродушием окружающих, но не отдающие ничего взамен).