Юрий Трусов – Лучший из миров: как философы предлагали устроить общество и государство (страница 24)

Наши стремления и страсти будут примирены с жизнью как таковой, фрустрация исчезнет, если нам удастся поставить благо окружающих людей на первое место и придать тем самым смысл своей жизни. Мы должны заботиться о ближнем. Да, это моральное требование, но говорит в нем, оказывается, не только этика, но и выгода. Между тем требование трудновыполнимое. Если «любить других» нужно больше себя, подразумеваются ли поступки, граничащие с самоотречением?

Случалось ли в истории встретить подобную моральную непогрешимость? Пожалуй, безупречен Христос… Кстати, для Толстого Христос – не Бог! Своей недостижимостью его пример не удаляет человечество от морального совершенства, а, наоборот, приближает к нему. Он – реально существующий человек, и в этом сила его урока.

Осталось найти инструкцию, как правильно «любить» людей. Оказывается, главный путь стал известен человечеству, как только оно стало себя осознавать. Толстой выбирает для него формулировку «золотого правила нравственности»: «Не делай другим того, чего не желаешь себе».

Любопытно, что известное всем нам с детства моральное требование выражено в виде отрицания. Не продиктовано, что конкретно нужно делать, но есть указание на то, как поступать нельзя. Не лучше ли было бы сформулировать требование в позитивном ключе: «Делайте!..», «Поступайте так-то!»? Может, так наш путь к добродетели был бы короче, а «цели ясны, задачи определены»[85]…

К сожалению, формула идеального поступка и нравственного поведения человечеству неизвестна, потому так сложно бывает принимать правильные решения. Однако моральное требование «не делать чего-то» другим устанавливает минимум, границу, которую нельзя переступать, если хочется считать себя нравственным человеком. Мы, конечно, не можем знать, чего хотят другие люди, так как мы и сами не всегда знаем, чего желаем себе; но мы знаем, чего себе наверняка НЕ пожелаем. Порассуждаем вместе: что вы не хотите переживать? Самый очевидный ответ: наверное, вы не хотите чувствовать боль, умирать, видеть мучения своих близких. У нас с вами совпадает, по крайней мере, минимальное: мы не хотим переживать страдания.

«Я не хочу переживать страдания» = «я не должен причинять страдания другим людям». Если постараться найти брешь в этой логике, то это нетрудно сделать: существуют крайние случаи, такие как мазохизм, когда некоторый уровень страдания доставляет удовольствие. Распространять такое поведение на свои отношения с другими людьми, конечно, не поможет стать добродетельным.

Возможно, мы привыкли думать, что добродетельный человек – это тот, кто делает добро. Но делать добро и воздерживаться от зла, как вы понимаете, это два разных варианта поведения. В первом случае поступок есть, и он виден другим людям, а во втором – действия вроде как не произошло, но был ли поступок? Вполне может быть, ведь не совершать того, что «вы не желаете себе», может обернуться большой внутренней работой над собой.

К тому же, чтобы «делать добро» другим, нужно знать, в чем оно состоит. Это еще сложнее, чем повседневная жизнь, в которой изо дня в день мы действуем в ожидании определенного результата, прекрасно осознавая, что не все наши поступки бьют точно в цель. Соответствие между поступками и целью также не вопрос прилежания, как метко подмечено в русской пословице: «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет». Бурная деятельность может оказаться бесплодной и даже вредной. Так в классической французской комедии «Ужин с придурком»[86] активная помощь налогового инспектора и по совместительству хрестоматийного неудачника Пиньона только вредит его новоиспеченному другу. Становится яснее, почему моральное требование в истории закрепилось в виде отрицания…

Мысль о том, что несовершение действия тоже может быть поступком, отражена в толстовском понятии «неделание»[87]. С опорой на стоиков Толстой неоднократно подмечал, что людские страдания зачастую происходят из-за неправильных действий, а не из-за бездействия. Например, говорят, что труд облагораживает человека. Толстой был далек от этой мысли. Важно содержание труда и его результат. «Труд так же мало может быть добродетелью, как питание»[88] – для человека, как деятельного существа, труд – скорее потребность, близкая к естественным потребностям в питании или сне, и не любой труд способствует развитию человеческих качеств. Так и любое действие не может быть автоматически лучше, чем его несовершение.

Толстой осуждает труд чиновников всех уровней и направлений (и министров, и судей, и сенаторов), работу полицейских, торговцев и солдат, шпионов, палачей, сборщиков податей, собственников земли, и это еще не полный список! Посмотрим, в чем дело.

Часть 4. Выйти из круга насилия

Если и есть что-то, что нас объединяет, так это то, что мы не хотим страдать, на этой максиме строится в трудах Толстого моральный закон. В действительности это не мешает нам шантажировать страданием других. Толстой называет этот шантаж насилием.

Механизм насилия работает таким образом, что толкает человека на сделку с совестью. В результате он вынужден действовать против своей воли под страхом страданий. Как оно реализуется? Первое, что приходит в голову, – это насилие физическое, его объектом является тело. Любое государство занимается организованным физическим насилием по определению, так как применяет наказания: как минимум, налагает запрет на перемещение (помещение в тюрьму), как максимум – может применять смертную казнь. Армия и полиция служат его опорой.

Речь не идет о каком-то определенном государстве или политическом режиме. Вопрос, сколько людей правят и каким образом, для Толстого вторичен. Любая политическая организация общественной жизни подразумевает разделение на властвующих и подвластных, и насилие происходит из необходимости организовывать власть и поддерживать ее. Потому любое государство потенциально враждебно человеку.

Не только государство как один из агентов политической сферы, но вся политика целиком для Толстого является проблемой. Иначе невозможно понять, почему там, где для политического деятеля – хлеб, для Льва Николаевича – ненавистный процесс организации жизни других людей. Трудности коллективных действий в политике казались ему неразрешимыми: для принятия важных политических решений, по мнению писателя, требуется согласие всех, но вы знаете, что это невозможно, если когда-нибудь брали на себя организацию хотя бы малейшего социального взаимодействия, например встречи с друзьями одним вечерком после работы.

Другая проблема политической сферы – это наличие самих политиков. Задача политиков в том, чтобы управлять и организовывать жизнь людей, а это значит, что сами люди не могут жить так, как они это представляют. Каждый человек должен иметь возможность управлять своей жизнью. Толстой несколько раз перепечатывает близкие по духу рассуждения Черткова, осуждающие деспотизм любой политики: «Не только один человек не имеет права распоряжаться многими, но и многие не имеют права распоряжаться одним»[89].

Почему люди в государстве не могут жить, как они хотят? Потому что политика – это организация человеческого и экономического ресурса, это налоги, а ранее – еще и подати. Экономическое угнетение – то же насилие, только влияние на волю реализуется другими способами.

В этой связи огромное количество горьких страниц Толстого посвящены судьбе крестьянства. В 1882 году для участия в проведении переписи населения писатель посетил московские ночлежки, состояние людей в которых было близко к гуманитарной катастрофе. Туда неизбежно стекалась часть крестьянства, бежавшая из деревни в город на заработки. Богатство одних и тяжкая нищета других – следствие системного процесса экономического угнетения, которое не было решено крестьянской реформой: «Я не мог без раздражения видеть ни своей, ни чужой гостиной, ни чисто барски накрытого стола, ни экипажа, сытого кучера и лошадей, ни магазинов, театров, собраний. Я не мог видеть рядом с этим голодных и униженных жителей Ляпинского дома[90]. И не мог отделаться от мысли, что эти две вещи связаны, что одно происходит от другого»[91]. Иными словами, богатства в стране распределялись несправедливо. Эта несправедливость не может быть упразднена политическими способами: Толстой уверен, что она не исчезнет до тех пор, пока между людьми существуют отношения власти.

Предугадывая дальнейшие рассуждения Толстого, мы уже ждем вывод, который он сделает: отношения властных и подвластных должны быть уничтожены, и государство вместе с ними. Остается один ключевой вопрос. Если государство невыгодно большинству, почему оно не только продолжает существовать, почему даже мысль о возможности безгосударственной жизни воспринимается как глупость? Допустим, государство, как обрисовывает его Толстой, действительно суеверие, и оно невыгодно людям.

От суеверия государства сложно отказаться, потому что все вокруг только о нем и говорят. Учение о необходимости государства распространяется по каналам образования в гимназиях и университетах. Толстой призывает не ходить в эти «развращающие заведения».

Неужели люди настолько слепы, что находятся в плену коллективной иллюзии, внушенной им в процессе социализации? Как они могут не замечать несправедливостей, которым подвергаются? Или все же замечают, но закрывают на них глаза от безысходности? Некоторым от функционирования государства что-то перепадает, а именно представителям тех профессий, на которых Толстой обрушивает свой гнев в предыдущей главе. Главными бенефициарами являются торговцы и собственники земли (их деятельность подпитывает экономическое угнетение) и многообразные госслужащие, их семьи. Однако этот список можно продолжить.