Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 52)

Последний также рассказывает об убийстве пленных во время погребения погибших воинов после сражения. Рассказ араба находит подтверждение в «Истории» Льва Диакона, который свидетельствует, что после сражения под Доростолом «скифы» во время погребения своих воинов убили множество пленных, в том числе детей и женщин. Правда, византиец пишет не конкретно о славянах, а именно о «скифах»: так он называет всех, кто входил в армию Святослава Игоревича, но как раз славян там было меньшинство, зато во множестве было воинов из варягов и кочевников. Можно ли это назвать жертвоприношением? Вопрос спорный. Скорее, это обрядовая месть, устрашение противника и одновременно избавление от пленных, которых в осажденном городе или в походе все равно нечем было кормить. Более страшные вещи можно встретить у западных хронистов. Например, у Титмара Мерзебургского, который в своей «Хронике» рассказывает о том, как путем жребия (как бы в подтверждение рассказа Нестора) избирались из присутствующих те, кто должен был погибнуть на капище ради «умилостивления богов». Вместе с людьми приносилось большое количество животных. Но свидетельство Титмара относится к началу XI века, и вполне может быть рассмотрено как экстремистская реакция язычества на наступающее христианство. Впрочем, и особого доверия эти западные источники, в силу своей тенденциозности, не имеют – славяне у них неизменно представляются дикими и кровожадными варварами, не имеющими в себе даже начатков какой-либо цивилизации. Куда серьезнее, во всяком случае, на первый взгляд, утверждение академика Б. Рыбакова, что у так называемой «Бабиной горы» совершались во множестве не просто человеческие жертвоприношения, но убивались именно дети. Б. Рыбаков выдвинул гипотезу, что у этой горы находилось капище «женского божества вроде Мокши». Доказательством же жертвоприношений были многочисленные детские захоронения без привычного похоронного инвентаря. Однако утверждения Б. Рыбакова строятся лишь на предположениях. Детским же захоронениям могут быть с гораздо большей реалистичностью даны и иные, отнюдь не столь чудовищные по смыслу объяснения.

Но то, что случилось в Киеве по возвращении Владимира Святославича из похода в земли ятвягов, имеет совершенно определенное и тревожное прочтение: в Киеве и, возможно, во всей Руси нарастал и ожесточался, принимая самые свирепые формы, конфликт между язычеством и христианством. И этот конфликт не мог быть разрешен без волевого решения великого князя, который сам же и сформировал пантеон «обновленного» и общего для всей Руси язычества. От того, какую сторону примет в конфликте великий князь, зависело будущее Руси на последующие века.

Глава 15. Выбор веры

Как свидетельствует летописец Нестор, в 986 году к Владимиру Святославичу «пришли болгары магометанской веры» с тем, чтобы склонить киевского князя и, соответственно, всю Русь к принятию ислама. Сам сюжет, как и время, в которое он происходит, отнюдь не случайны. Унифицированное волей великого князя сразу после установления его власти в Киеве язычество – идея не слишком оригинальная и, скорее всего, с самого начала рассматривавшаяся как временная.

Во-первых, сокращение и функционально-иерархическое упорядочивание языческих «богов» было не только целесообразно, но и необходимо для, так сказать, «идейно-религиозного» объединения восточнославянских племен, имевших многочисленные, весьма пестрые и путанные «пантеоны», в единое государство. Политическая «вертикаль власти» была немыслима без хотя бы формального религиозного единства, которое было бы тесно увязано с центральной великокняжеской властью; это единство призвано было снять или хотя бы ослабить противоречия между уделами и прежде всего между окраинами и политическим центром.

Во-вторых, политический центр, т. е. Киев, имел сильную христианскую общину, которая со времен княгини Ольги (т. е. уже немалый срок) занимала в системе власти весьма заметное место, а со времен Ярополка Святославича, пожалуй, и лидирующее. Конфликт между окраинами и центром, который известен как «усобица Святославичей», активным участником которой являлся и Владимир Святославич, оказавшийся главным «победителем-бенифициаром» этой войны, имел основания не столько религиозные, сколько политические и экономические. Уделы хотели сохранить политическую независимость с сохрнанением права свободной торговли с Византией. Противопоставление «традиционных свобод» «киевской властной тирании», т. е. сохранение рыхлой формы межудельной конфедерации при слабом центре (вопреки идее централизованного монархического государства), имело, так сказать, «идейное содержание» в виде противостояния язычества, с которым и ассоциировались традиционные свободы, и христианства. Скорее всего, такое идейное противостояние возникло интуитивно, но естественно и совершенно обоснованно; торжество христианства неизбежно привело бы к религиозному и, соответственно, политическому объединению.

Можно сказать, что христианство нуждалось в сильной центральной власти для утверждения Слова Истины, в то время как сама власть в Киеве нуждалась в христианстве как универсальном средстве объединения огромной территории в единую и прочную систему государства. Владимир Святославич был по природе «строителем государства» и, как убежденный государственник, вовсе не намерен был мириться с политической анархией уделов и их культурным и экономическим эгоизмом.

Но сам Владимир Святославич – такова уж ирония истории! – в борьбе не только за власть, но и за жизнь был поставлен в такую безвыходную ситуацию, когда должен был использовать именно агрессию языческих окраин против Киева. В ситуации 970-х годов он изначально был вынужден лишь подчиняться неумолимо и с ускорением развивающемуся ходу событий, т. е. действовать рефлексивно. Лишь с течением времени, взрослея, мужая, набираясь опыта, из роли пассивной он переходил к роли осмысленной и активной. Однако победой и властью он был обязан именно окраинам и их лидеру – Новгороду, где все предыдущие десять лет числился князем, отчего и новгородцы считали его своим. В Киеве в первое время власть князя Владимира слишком сильно зависела от новгородцев и окраинных уделов, т. е. от язычников. Ситуация сложилась двусмысленная и по этой причине непрочная и временная. Реформа язычества с целью его «унификации» в контексте этого – лишь первый шаг в преодолении рыхлости Руси. И поскольку сам Владимир Святославич не инициировал никаких религиозных погромов ни христиан, ни мусульман, можно сделать вывод, что он рассматривал свою реформу как временную, что религиозный вопрос «универсализацией язычества» он отнюдь не решал, а лишь отложил до того времени, когда почувствует себя в достаточной для решения этой проблемы политической силе.

В-третьих, вопрос религиозный есть вопрос исторического выбора, т. е. определения судьбы. В данном случае – судьбы всей Руси. Ведь Русь не существует в безвоздушном, абстрактном пространстве, и религиозный выбор – это определение долгосрочных политических, экономических и культурных отношений с соседями, определение понятий «друг», «союзник», «враг» в дальнейшей истории. Могла ли Русь оставаться языческой? Отчего же нет, конечно, могла! Это был бы один из возможных «ответов» на глобальный «исторический вызов», который стоял перед восточными славянами в X столетии. Каковы перспективы именно такого «ответа»? Тут два варианта. Первый – если «языческий универсализм» приживется. Второй – если нет.

Если «языческий универсализм», искусственно насажденный Владимиром Святославичем, приживется, то Русь на какое-то время сохранит свое единство, но перейдет неизбежно к политическому изоляционизму, оказавшись в одиночестве между христианским и исламским миром. Этот отказ от развития экономических связей с Византией и Европой, это нарастание порубежных конфликтов, это невозможность долгосрочных и прочных союзнических отношений с соседями и, в конечном счете – тотальная деградация. В сущности, это путь, который был еще в живой памяти современников Владимира Святославича – печальный опыт Хазарского каганата, претендовавшего на евразийское лидерство и отчаянно за него сражавшегося и с христианской Византией, и с исламским Арабским халифатом и порожденными им султанатами, и с языческой Русью. Такого постоянного напряжения выдержать невозможно – государство впадет в состояние кризиса и вновь возникнет (хотя и слишком исторически поздно) вопрос «о выборе веры», который будет решаться в самой экспрессивной и смертельно опасной для государства форме – войной между сторонниками противоположных позиций. Такая война доведет страну, какой бы она ни была мощной в недавнем прошлом, к полному разрушению, сделает ее легкой добычей для внешней агрессии и последующей экспансии.

Если «языческий универсализм» не приживется, то конец будет еще быстрее. Формы освобождения от него будут носить в окраинных уделах характер восстаний, которые великому князю пришлось бы подавлять со все более нарастающей жестокостью, а она, в свою очередь, провоцировала бы все более упорное сопротивление. Наконец, вся языческая Русь стихийно объединилась бы против Киева, который бы рано или поздно рухнул бы под этим дружным и неослабевающим натиском. После этого уделы начали бы борьбу за лидерство, и вся Русь погрузилась бы в нескончаемый кровавый хаос «борьбы всех против всех». Надеяться в этом случае на то, что когда-либо, пусть даже в далекой перспективе, восточнославянские земли будут все же объединены, не приходится. Во-первых, у них не будет того идейно-религиозного и культурного единства, которое сохранится после того, как опустится занавес за отошедшей в прошлое в середине XII века Киевской Русью. Во-вторых, слишком велики будут нанесенные друг другу обиды, слишком болезненной будет память о многих десятилетиях кровавого и разрушительного хаоса. И, в-третьих, окончательно автономизировавшиеся исторические субъекты будут искать, в зависимости от своей географии и текущей коньюктуры, хоть каких-нибудь «друзей-союзников» на стороне и, следовательно, будут пытаться интегрироваться в разных направлениях. Надо полагать, что западные окраины попадут под прочное влияние Полыни и, в конечном счете, примут католицизм. К тому же однажды, исходя из своих контактов с Северной Европой, придет и Новгород, который, следуя коньюктурным изменениям XV–XVI веков, сменит католицизм на лютеранство. В это же время восточные окраины, и прежде всего Северо-Восточная Русь, склонятся к исламу. Южная Русь, оказавшись ситуационно в прочной зависимости от увядающей Византии, останется в пространстве православия, но дальнейшие ее перспективы видятся весьма тревожными, поскольку она неизбежно станет ареной агрессии ожесточенного противостояния в этом регионе ислама и католицизма.