Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 54)
В 986 году была окончательно закрыта возможность Руси стать частью исламского мира. Впрочем, это не отразилось негативным образом на взаимоотношениях ни с Волжской Булгарией, ни с прочими мусульманскими государствами. Но «точка» в этом направлении означала только, что «выбор веры» сужается. А именно этим вопросом, стратегически важным для русской истории, и был занят Владимир Святославич в том году.
Как промежуточный антракт между закрытием «исламской перспективы» и размышлением над «христианской перспективой» имеет смысл оценивать появление при дворе великого князя сторонников иудаизма. «Приходили хазарские евреи», – пишет Нестор. Не совсем понятно – откуда они, собственно, «приходили»? Значительная часть их, как купцов, жила в Киеве. Не меньше их можно было встретить в Тмутаракани. Исход их с берегов Итиля[42] после разгрома 965 года стал особо массовым в 970-х годах, когда центр бывшего каганата привлек внимание воинственных хорезмийцев, которые и удерживали эту территорию до 985 года. Тогда у многих хазаров появилась надежда на хотя бы частичное восстановление Хазарского государства. Правда, сделать это уже было невозможно без благосклонного отношения к этому Киевской Руси, которая, несмотря на абсурдность внешней и внутренней политики Святослава и последующую за его кончиной усобицу Святославичей, все же стала несомненным региональным лидером. И этому более всего способствовал не столько Ярополк Святославич, увлеченно пытавшийся интегрироваться в Западную Европу, сколько Владимир Святославич своими победоносными походами и своей умеренной внутренней политикой, благодаря которой умиротворилась Русь и реально окрепла ее государственность. Если не случайна дата прихода «болгаров магометанской веры» к Владимиру Святославичу (переговоры булгаров и киевлян и, главное, обсуждение князем целесообразности Волжского транзита – это могло происходить именно в 986 году), то не случайно именно тогда же пришли и «хазарские евреи». И тут все очень точно. Прежде всего то, что не просто «хазары», а именно «хазарские евреи» приходили к Владимиру. Собственно, хазары, как природные тюрки-кочевники, и при каганате вели привычный образ жизни, а после 965 года рассеялись, и их ждала судьба множества их степных предшественников, переживших в разные времена свое доминирование в Западной Степи. А вот евреи, составлявшие политический и экономический базис каганата, испытали нечто вроде очередного «рассеяния» – кто-то осел на Руси, кто-то в Византии (прежде всего, в крымских владениях империи), кто-то на Кавказе, кто-то рискнул нырнуть в хаос Исламского мира. Но времени с 965 года прошло не так много, еще было живо и активно поколение, которое помнило каганат, и потому жила еще мечта о его возрождении.
Если в 985 году хорезмийцы оставили берега Итиля и вернулись в низовья Джейхуна, то самое время было предпринять реальные шаги к восстановлению Хазарии как государства, пусть даже и вассального от Киевской Руси. Это, кстати, открывало и перед Владимиром Святославичем возможность поставить Волжскую Булгарию под «двойной удар» с севера и юга одновременно и, соответственно, в близкой перспективе смести это государство с берегов Волги; это же давало и прямой выход через Абескун на Ширван, Хорасан и Мазендеран. То, что новая Хазария могла быть только вассалом Руси, понятно из того обстоятельства, что без вмешательства великого князя печенеги ни за что не позволили бы осуществиться замыслам «хазарских евреев». Будь у Владимира Святославича меньше исторического чутья, руководствуйся он, как большинство даже успешных князей более поздних десятилетий (и прежде всего XII столетия) соображениями более меркантильными, нежели политическими, он, скорее всего, с радостью ухватился бы за предложение «хазарских евреев».
Но в случае с Владимиром Святославичем мы имеем дело с явлением исключительным по проницательности и политической интуиции. Именно о таких государственных деятелях, идеалистах и рационалистах одновременно, обладающих даром к далекому политическому прогнозу, говорят: «ими Бог водит»! Впрочем, можно сказать, чем конкретно руководствовался князь, отвечая уничижительно-ироничным отказом «хазарским иудеям» (вопрос «А где земля ваша?» обнаруживает хоть и несколько грубоватую, но едкую иронию Владимира Святославича). Прежде всего – восстановление Хазарии (под каким угодно видом) было бы крайне болезненно и негативно воспринято на Руси. И популярности, а тем более любви (а этим князь очень дорожил и сознательно ее «нарабатывал» в первые годы своей власти) это Владимиру Святославичу не прибавило бы. Скорее наоборот. Далее – Владимир принял решение относительно Волжского транзита и выхода в Центральную Азию, и решение это отрицательное: экономические дивиденды очевидны, но столь же очевиден и политический риск. И последнее – какой смысл принимать иудаизм? Тут дело не в пищевых запретах, а в том, что Русь, став иудейской по вероисповеданию, оказалась бы в полнейшем одиночестве и, в конечном счете, в политической изоляции. Русь попала бы в конфликтную ситуацию и в отношении христианского мира в его двух ипостасях: греческой и латинской, – и в отношении исламского мира: сунитского и шиитского. Но что не менее существенно – центральная власть встала бы на путь ожесточенной конфронтации со своим же собственным населением, языческим и христианским, для которого иудаизм был тавтологичен понятию Хазарии, которая, в свою очередь, ассоциировалась только с обостренным понятием врага. Оставалось только христианство. Впрочем, Владимиру Святославичу это было очевидно еще в 980 году, если не ранее.
Глава 16. Западная альтернатива
В контексте обостренной актуализации религиозного вопроса на середину 980-х годов появление миссионеров из Латинской Европы как минимум естественно и логично. Тем более, что миссионеры эти проявляли активный интерес еще при княгине Ольге. При Ярополке же, именно из-за слишком большой озабоченности об установлении как можно более близких отношений со Священной Римской империей, казалось, что вопрос о принятии Русью на официальном уровне христианства – вопрос решенный. Решенным представлялся и источник принятия новой веры – Рим. Будь Оттон II в первые лет семь своего недолгого и беспокойного правления меньше занят проблемой упрочения собственной власти, будь он более внимателен к тем инициативам, которые исходили в эти годы из Киева, удовлетвори он желание киевского князя породниться с западной императорской династией Людольфингов – более чем вероятно Ярополк I и объявил бы о принятии христианства именно от римского понтифика. Но Оттон II, вступив на престол своего великого и уже при жизни легендарного отца в 18 лет, уже в 974 году столкнулся с внутренними проблемами и, одновременно, вынужден был защищаться от внешних врагов: от Харальда Синезубого на севере (в 974 году), от Лотаря Французского (в 977-978 годах), от Мешко Польского (в 979 году). При этом нужно было помнить о мятежных итальянских городах, о безобразиях, творившихся в Риме, где бесчинствовали соперничавшие из-за папского престола кланы Кресценциев и Тускалло-Фроскатти, о грозивших Вечному городу сарацинах – ему было откровенно не до Руси, которая оставалась на далекой периферии политики Западной империи. Так уж получилось, что до 986 года Западной Европе было вообще не до Руси. Но непосредственно в 986 году о Руси могли и вспомнить. Пожалуй, даже должны были вспомнить. Год 986-й поистине удивительный!
Когда Владимир Святославич только начал осваиваться на золотом киевском столе, Оттон II в октябре 980 года начал поход в Италию. Перед этим император ввел в число своих самых близких советников Герберта Орильякского и французского аббата Адсо из Монтье-ан-Дер. Оба они были сторонниками эсхатологической миссии Римской Христианской империи и видели в Оттоне II того, кто эту идею воплотит в большой политике. Византии в ней уготовано было место, так сказать, «лжеимперии», а христианам вне Римской автокефалии – участь раскольников и «лжехристиан». Год 981, когда была оглашена и принята эта доктрина, является в истории христианства историческим и роковым – с него начинается путь к схизме 1054 года и погрому 1204 года[43]. Если до 981 года соперничество между Западной Европой и Византией носило характер соперничества внутри христианского мира, то теперь Запад отказывал Византии в праве на историческую перспективу. Трудно сказать, знал ли Владимир Святославич об этом качественном изменении во взаимоотношениях между вчерашними гото-германскими варварами, захватившими и приватизировавшими пепелище Западной Римской империи и естественной наследницей древних цивилизаций, каковой являлась Византия. Но не мог не ощущать обострившейся конфликтности во взаимоотношениях между Римом и Константинополем.
Для начала Оттону II нужно было изгнать из Южной Италии сарацинов и захватить оставшиеся там же немногие византийские владения. Поход долго и основательно готовился, откладывался (из-за смерти капуанского князя Пандульфа Железноголового) и состоялся только в 982 году. Сначала успех сопутствовал армии Оттона П. Была захвачена византийская Апулия. Успешны были и первые удары по арабам. И даже в сражении 13 июля 982 года при Кап Колонне близ Котроны германцам также сопутствовал успех. Гибель эмира Абдул-Касима в разгар битвы, казалось, не оставляла сомнения в разгроме мусульманской армии. Но когда императора уже поздравляли с победой, неожиданно к сарацинам подошли подкрепления. Сеча разгорелась с новой силой, и на этот раз поле боя осталось за арабами. Более того, немцы не просто потерпели поражение: это был настоящий разгром, почти вся их армия была уничтожена. Оттон II чудом спасся и тайно бежал на греческом корабле.