Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 51)

Примерно в те же годы волжские булгары союзничали с Киевской Русью и воевали с хазарами. Собственно, именно эта длительная война и сформировала булгарскую государственность, способствуя ее социально-политическому и экономическому развитию. До 960-х годов Булгария оставалась вассалом Хазарии (кстати, как и Киевская Русь на то же время). Затем же начинается ее расцвет. К тому времени, когда армия Владимира Святославича вышла в поход, у булгаров уже завершилась внутренняя война (как видим, многие процессы в Булгарии и на Руси проходили параллельно) и их государство представляло собою сильное во всех отношениях образование с населением, давно забывшим кочевой образ жизни и занимавшимся земледелием, причем весьма эффективно. Археология дает образцы высокого уровня памятников гончарного дела, металлопластики и множество предметов с мусульманского Востока и из Византии, что свидетельствует о развитии городской ремесленной культуры и весьма активной торговле.

В Волжской Булгарии было довольно много городов с многочисленным населением. Скажем, араб Аль-Балхи упоминает, что в городе Сувара проживало до 10 тысяч жителей. Сувара – один из двух крупнейших центров Булгарии. После избавления от хазаров, т. е. в 970-е годы, знать этого города претендовала на лидерство во всем регионе, но проиграла городу Булгару. Война Булгара и Сувара только-только завершилась перед походом Владимира Святославича и Добрыни. В этой войне, кстати, произошло и окончательное слияние трех этнических общностей, составляющих в нашем понимании Булгарское царство: эти общности упоминал еще в первом десятилетии X века Ибн-Русте в «Дорогих сокровищах» (под «сокровищами», конечно, понимались знания) – булгары, эсгели, берсулы. Т. е. изначально Булгария представляла собою, как и Киевская Русь, племенную федерацию, только составляющих субъектов у нее было меньше. И тогда же, когда и Русь, встала на путь формирования единой централизованной государственности. Но именно благодаря меньшему числу субъектов исторического сюжета и меньшим территориальным пространствам процесс протекал быстрее. Во всяком случае, с религией и, соответственно, с геополитической ориентацией булгары определились еще в третьем десятилетии X века – при «царе» Алмуше они стали мусульманами ханафитского толка[40].

Понимал ли Владимир Святославич, с каким противником ему придется столкнуться? Летопись не скрывает удивления Добрыни в отношении булгар. При этом летописец никак не живописует военные действия с Волжской Булгарией, которая по своим качествам была не ниже Дунайской Болгарии. Хотя в летописях везде и говорится о победе, скорее всего, для русов, которые слишком сконцентрировались в предыдущие десятилетия на южном политическом направлении, во время этого похода произошло неожиданное и вряд ли приятное «открытие» Булгарии, развитие которой они проглядели. Но и булгары никак не ожидали нападения со стороны Руси, которая так же оказалась на периферии политических интересов булгаров, слишком активно в последнюю четверть века занимавшихся налаживанием контактов с находящимся в глубоком кризисе арабским миром и внутренними усобицами. Несомненно, что военные действия ограничились столкновениями пограничного характера. Большую войну Владимир Святославич не мог себе позволить, да и, видимо, не имел необходимой подготовки к ней. Выяснилось, что путь по Волге прочно перекрыт большим и равным (или почти равным) Киевской Руси по силе государством. Правда, в отличие от Хазарского каганата, это государство не стремится к внешней экспансии, вполне миролюбиво и открыто к торговым отношениям. Владимир Святославич проявил завидную политическую гибкость и разумность – он ограничился поверхностными пограничными удачами и немедленно перешел к мирным переговорам, прозревая, что таким образом получить можно куда больше, нежели путем военным. Очевидно, при известном напряжении сил, Русь была в состоянии на исходе X века нанести волжским булгарам катастрофическое поражение и формально присоединить Среднее Поволжье. Но вот удержать за собой эту территорию – такая задача была едва ли реалистична на то время. Вятичи – один «мостик» к Булгарии – были хоть и побеждены, но контролируемы условно, и относительно них ни Владимир Святославич, ни Добрыня не имели каких-то иллюзий. Поклязьменье, т. е. территория мери, муромы и где когда-то располагались многочисленные варяжско-русские анклавы, – второй «мостик» к Булгарии – было фактически пусто. Освоение этих территорий стоило многих усилий и длительного времени. Без освоения этих территорий контроль над фиктивно завоеванной Булгарией окажется чистой фикцией: на столь удаленном расстоянии удержать народ, уже имеющий героическую и объединяющую его историю, имеющий успешный опыт государственного и религиозного строительства, удержать будет невозможно. Булгария возродится и при этом станет заклятым врагом Руси. Отказываясь от пролонгации войны и заключая мир, Владимир Святославич проявлял политический реализм и дальнозоркость. Мир же оказался взаимовыгодным, так что даже сами булгары сказали: «Тогда не будет между нами мира, когда камень станет плавать, а хмель тонуть!».

Странная война с Волжской Булгарией имела еще два очень важных аспекта.

Во-первых, совершенный военный успех оказался бы для Киевской Руси смертельным. Вся государственность Руси зижделась на торговле с Византией. Центром и естественным распорядителем в этой торговле являлся Киев. Появление дополнительно к этой торговой системе, еще и Волжского транзита, раскрывавшего сквозной торговый путь из Балтики на Каспий и страны Центральной Азии – путь не менее с экономической точки зрения привлекательный (если не более!) – создавало фундаментальное основание для, так сказать, «утяжеления» (до максимума) севера Руси. Новгород, который немедленно установил бы контроль над этим транзитом, получил бы возможность выйти из состава Древнерусского государства, которое оказалось бы просто разорвано между двумя центрами притяжения. Таким образом, наличие сильной Волжской Булгарии оказалось промыслительным. Со временем это поймет и Владимир Святославич, который предпочтет «забыть» о перспективах торговли с Центральной Азией. Пройдет еще век, даже чуть менее века, и из-за нашествия тюрков, из-за приостановки торговли в Восточном Средиземноморье Великий шелковый путь сам развернется через Каспий и Волгу в поисках выхода из созданного тюрками тупика. Это обстоятельство окажется исключительно благоприятным для Новгородской и Суздальной Руси, а равно и для Северной Европы, но уничтожит находившуюся в тяжелом периоде структурного кризиса Киевскую Русь.

Во-вторых, столкновение с Булгарией обострило религиозную обстановку в самой Руси. А в ней отнюдь не все было спокойно. Введенный Владимиром Святославичем, очевидно, как компромиссный, но с установкой на унификацию религии языческих окраин, культ «обновленного язычества» обрел опасные экстремистские формы. Впрочем, язычество в целом склонно к экзотике и экстремизму, особенно в периоды упадка[41]. В летописи рассказывается о случае, имевшем место в Киеве в 983 году. Во время большого жертвоприношения был брошен жребий, кого из киевлян следует принести в жертву в благодарность за победу над ятвягами. Жребий пал на сына одного варяга, о котором известно, что он «пришел… из Греческой земли и исповедовал христианскую веру». Сын также был христианином. Однако попытки осуществить жертвоприношение натолкнулись на категорическое и отчаянное сопротивление. Варяг и его сын погибли в собственном доме, отказавшись принимать участие в языческих обрядах. Предание сохранило имена этих христиан – Федор Варяг и его сын Иоанн. Сохранилась память и о конкретном месте трагедии – двор их стоял там, где вскоре была воздвигнута церковь Пресвятой Богородицы, известная как Десятинная.

Человеческие жертвоприношения – явление отнюдь не обязательное, но нередко встречающееся в языческих религиозных культах. Обычно такие исключительные обряды проводятся в исключительных же случаях. Случаются они и у высококультурных, но исповедующих язычество, народов. Известно, что Фемистокл и афиняне совершили обряд человеческих жертвоприношений перед Саламинской битвой, исход которой для древних греков поистине являлся вопросом жизни и смерти Эллады. На Руси языческой до начала 980-х годов ничего не известно о человеческих жертвоприношениях непосредственно. Есть, правда, свидетельство византийского автора Маврикия в «Стратегиконе» о том, что жены славянские во время похорон своих мужей изъявляли порой желание последовать в «страну мертвых». Тогда они либо сами осуществляли задуманное, иногда даже добровольно входили в погребальный костер, иногда им помогали. На эту тему есть весьма подробный и живописный рассказ Ибн-Фадлана, описывавшего похороны одного из русов в начале X века: одна из жен умершего решилась добровольно последовать за ним и к этому тщательно готовилась. Но все же назвать это типичным жертвоприношением нельзя. Кроме того, присутствует обязательное условие добровольности. О том же пишет и арабский географ Ибн Руст и историк Аль-Масуди.