Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 77)

– Почему вы написали в анкете, что у вас нет родственников за рубежом? Нам известно, что у вас есть двоюродный брат за границей.

– Нет у меня за границей двоюродного брата, – отвечает Рабинович.

– А это что? – спрашивает следователь, показывая ему письмо от двоюродного брата из Израиля.

– Вы не поняли, – говорит Рабинович, – мой брат живет дома. Это я живу за границей[511].

После вторжения в Чехословакию в 1968 году все больше советских интеллигентов чувствовали себя за границей в собственном доме и, как выразилась Елена Боннер, “одинокими вместе”. Все больше советских специалистов превращались в русских интеллигентов (“иностранцев дома”). И самыми иностранными из них были наследственные иностранцы – евреи.

Евреи были не просто непропорционально представлены на самом верху, выделены (по этой причине) для дискриминации и мечены в качестве чуждого племени – они, в отличие от большинства их коллег-специалистов, имели свой собственный Иерусалим, в который могли вернуться, и многочисленных родственников – реальных или метафорических, – которые были у себя дома за границей. Возвращаясь в свою московскую квартиру с приемов в израильском посольстве, Эстер Маркиш и ее дети чувствовали себя “подавленными: словно бы покидали родину и возвращались на чужбину”. Михаил Агурский, Майя Улановская, Цафрира Меромская и – не в последнюю очередь – Советское государство думали точно так же. Наряду с советскими немцами, армянами и греками, у которых тоже были богатые заграничные родственники, готовые платить за них выкуп, евреи были единственными советскими гражданами – и практически единственными представителями советской профессиональной элиты, – которым разрешалось эмигрировать из СССР. Официальной причиной такой привилегии было существование Израиля – еврейской “исторической родины”[512].

После Шестидневной войны число желающих эмигрировать резко возросло. Государство ответило интенсификацией “антисионистской” кампании и усилением антиеврейской дискриминации в области высшего образования и трудоустройства. Евреи ответили увеличением количества заявлений, режим отплатил введением налога на высшее образование, и так продолжалось, пока Михаил Горбачев не открыл эмиграционные шлюзы (вместе со многими другими) в конце 1980-х годов. Как писал в секретном меморандуме от 30 сентября 1974 года консультант Отдела пропаганды ЦК Л. Оников, “почти все евреи, в том числе и те, у которых и в мыслях нет покинуть нашу страну, а таких подавляющее большинство, пребывает в состоянии психологического напряжения, неуверенности, нервной настороженности – «что будет с нами завтра?»”[513].

Вожди пребывали в недоумении. С одной стороны, любое желание эмигрировать из рая было открытым вызовом истинной вере, а значит, соблазном для верующих и позором перед адом. Как писал Оников: “Факт выезда части евреев из СССР широко используется антисоветской пропагандой для подтверждения своих традиционных клеветнических утверждений о якобы бегстве людей из «коммунистического рая»”. Более того, продолжал он, “выезд части евреев в Израиль отрицательно сказывается и на настроениях других национальностей – части немцев, прибалтов, крымских татар и т. д., которые ставят вопрос – «почему евреи могут переезжать в другие страны, а мы нет?»”. Не менее отрицательно он сказывался на проблеме “утечки мозгов” и политике великих держав на Ближнем Востоке. Как сказал Л. И. Брежнев на заседании Политбюро 20 марта 1973 года, “отпускать не только академиков, но и специалистов среднего звена не следует, не хочу ссориться с арабами”[514].

А с другой стороны, почему бы не избавиться от балласта? В марте 1971 года глава КГБ Юрий Андропов предложил разрешить сценаристу Э. Е. Севеле покинуть страну по причине его “националистических убеждений” и “низких моральных и профессиональных качеств”. По словам Оникова, отъезд “сионистов или националистов иных мастей”, “религиозных фанатиков”, “авантюрно настроенных людей”, “шкурников, мечтающих о частном предпринимательстве, и неудачников, рассчитывающих на лучшую участь”, – “невеликая для нас потеря. Чем скорее уберется из страны подобный элемент, тем будет лучше”. История братца Кролика и тернового куста указывала на опасность подобной логики (Андропов мог порекомендовать разрешение или отказ на одних и тех же основаниях), но партийные руководители исходили из того, что в некоторых случаях польза от выдворения порченых подданных компенсирует чувство досады, которое может вызвать вид их процветания в изгнании.

И наконец, некоторые из вождей были готовы отбить у евреев охоту эмигрировать, предоставив им то, чего им не хватает. Но чего же евреям не хватает? У Брежнева были довольно смутные представления на этот счет. 20 марта 1973 года он сообщил Политбюро, что в Советском Союзе, оказывается, издается журнал на идише:

Я тогда задал вопрос: есть у нас сколько-то цыган, но разве больше, чем евреев? Или у нас есть закон, преследующий евреев? А почему не дать им маленький театрик на 500 мест, эстрадный еврейский, который работает под нашей цензурой, и репертуар под нашим надзором. Пусть тетя Соня поет там еврейские свадебные песни. Я не предлагаю этого, я просто говорю. А что, если открыть школу? Наши дети даже в Англии учатся. Сын Мжаванадзе воспитывается в Англии. Моя внучка окончила так называемую английскую школу. Язык как язык, а остальное все по общей программе. Я так рассуждаю: открыли в Москве одну школу, называется еврейская. Программа вся та же, как и в других школах. Но в ней национальный язык, еврейский, преподается. Что от этого изменится? А ведь их все-таки три с половиной миллиона, в то время как цыган, может быть, 150 тысяч.

Я эту дерзкую мысль задал сам себе. Но так как я всегда полон откровения, то я думаю – никто ни разу не предложил: а что, если разрешить еврейскую еженедельную газету? У нас раз в неделю маленькие газеты выходят в Биробиджане. Не все ее прочтут на еврейском. Прочтет еврей, старый Абрамович прочтет, а там – то, что ТАСС передает.

У нас вся политика по еврейскому вопросу основывается на одном Дымшице, вот видите, у нас т. Дымшиц – зампред Совмина, так что зря говорите, что евреев притесняем. А может быть, нам немножко мозгами пошевелить?

Я это говорю свободно потому, что я еще не поднял руки за то, что говорю. Я просто пока – руки по швам и рассуждаю, вот в чем дело[515].

Ни одна из дерзких мыслей Брежнева не была претворена в жизнь, но причиной его “откровений” – и причиной интереса Политбюро к еврейскому вопросу – было неослабное политическое давление со стороны Соединенных Штатов. В начале 1970-х годов дети Бейлки, превратившиеся к тому времени в самую влиятельную этнорелигиозную общину Америки, заново открыли своих советских братьев и сестер и признали в них “далекие остатки семей, спасшихся от гитлеровских и сталинских погромов”. Превращение социалистов в евреев в Соединенных Штатах совпало с превращением социалистов в евреев в Советском Союзе, но если в Соединенных Штатах оно сопровождалось вхождением евреев в элиту, то в Советском Союзе оно усугубило отпадение евреев от государства. Бедные родственники 1930-х годов превратились в богатых дядюшек 1970-х, а после того как Израиль почил на лаврах и потерял часть блеска и невинности, исход советского еврейства стал – на некоторое время – самой срочной, страстной и общей заботой американских евреев. К 1974 году широкая коалиция еврейских организаций и политиков затормозила “детант” Никсона – Киссинджера, добившись принятия конгрессом “поправки Джексона – Вэника”, которая связала советско-американские торговые отношения с еврейской эмиграцией из СССР. По словам Дж. Дж. Голдберга, “еврейские активисты вызвали на бой администрацию Никсона и Кремль и победили. Евреи доказали миру и себе самим, что способны за себя постоять. Страшное пятно бездействия перед лицом Холокоста было наконец смыто”[516].

Хотя в поправке Джексона – Вэника (разработанной и проведенной через конгресс начальником штаба сенатора Джексона Ричардом Перлом и начальником штаба сенатора Рибикоффа Моррисом Амитаем) говорилось о свободе эмиграции вообще, относилась она только к евреям. Исключительное право на обращение к государству с просьбой о выездной визе привело к еще большему отчуждению: все евреи стали потенциальными эмигрантами, а значит, потенциальными предателями. Кроме того, оно привело к появлению большой группы псевдосионистов и псевдоевреев: единственным способом уехать из Советского Союза было объявить о желании уехать в Израиль. Исход конца XX века был похож на исход начала XX века тем, что подавляющее большинство эмигрантов предпочитало Америку Палестине; главным отличием было то, что попасть в Америку (или куда бы то ни было еще) можно было, лишь попросившись в Палестину.

Вопрос о том, куда направиться, был важным для одних и не очень важным для других; возможность уехать из Советского Союза была важной для всех. Главным в исходе конца XX века было не убеждение, что Бейлка и Хава выбрали правильно, а убеждение, что Годл выбрала неправильно. Все исходили из того, что социализм оказался трагической ошибкой и что единственный реальный вопрос сводится к тому, следует ли сделать теперь то, что Годл следовало сделать тогда: эмигрировать из ложного рая.