Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 79)

Другой революционный путь, “выбор Хавы”, оказался гораздо более успешным. Сионизм одержал победу над коммунизмом, потому что национализм одержал победу над социализмом. Семейственность – универсальное человеческое свойство, а семья – самый фундаментальный и консервативный из всех человеческих институтов (и главный источник религиозной и политической риторики). Все культуры организованы вокруг регуляции полового воспроизводства, а всякое половое воспроизводство – каким бы ни был регулирующий режим – основано на предпочтении одних партнеров другим и своих детей чужим. Все радикальные попытки переделки человеческого рода покушаются на семью, и все либо проваливаются, либо откладываются. Для большинства людей в большинстве обществ “стремление к счастью” означает стремление к особям противоположного пола, размножению и воспитанию потомства, каковые занятия суть очевидные формы дискриминации и неиссякаемые источники семейственности. Никакое представление о всеобщем равенстве не в состоянии примириться с институтом семьи, и никакое человеческое существование с участием мужчин, женщин и детей не в состоянии пережить отмену родства. Христианство, которое призывало своих адептов любить чужих детей так же, как своих собственных, смогло устоять, превратив брак (обет пожизненной дискриминации) в таинство, аналогичное основному институту всех племенных обществ. Коммунизм, слабоумный младший брат христианства, расшиб лоб, поклоняясь всеобщему равенству, и захирел вслед за первым поколением идеалистов, потому что не понял социальной роли семьи и оказался неспособным к самовоспроизводству. В конечном счете оба проиграли национализму, который модернизировал традиционную (генеалогическую) концепцию бессмертия, учредив племенную интерпретацию современного мира и современную интерпретацию племенного существования. Национализм не нуждается в доктрине, потому что он кажется таким естественным. Что бы внуки Хавы ни думали о ее идеализме, жертвенности и греховности, они без труда понимают ее мотивы. Даже самый разочарованный израильтянин никогда не задал бы Хаве безжалостно искреннего вопроса, который преследовал Годл до конца ее дней: “Ты действительно верила в это? Как ты могла?”

Национализм взял верх над коммунизмом, потому что выполнил свои (относительно реалистичные) обещания. Язык Бога стал жизнеспособным разговорным диалектом; часть Земли Обетованной стала государством Израиль; а самые закоренелые и успешные меркурианцы всех времен и народов перековались в новую породу еврейских аполлонийцев. Самому странному национализму Европы удалось превратить “ненависть к себе” (отречение от Тевье) в компетентное национальное государство.

Впрочем, государство получилось очень странное – почти такое же странное, как доктрина, которая его породила. Горделиво западное в сердце “восточной” тьмы и идеологически аполлонийское в контексте западного меркурианства, оно представляло собой единственный пережиток (возможно, наряду с Турцией) интегрального национализма межвоенной Европы в послевоенном мире. Израильский эквивалент таких политически нелегитимных концепций, как “Германия для немцев” и “Великая Сербия”, “еврейское государство” воспринимается как нечто само собой разумеющееся и в самом Израиле, и за его пределами. (Исторически большинство европейских государств – тоже мононациональные образования с племенными мифологиями, но после 1970-х годов это обстоятельство принято прикрывать разного рода “мультикультурными” законами и заявлениями, которые делают европейские государства внешне похожими на Соединенные Штаты.) Риторика этнической однородности и этнических депортаций, табуированная на Западе, – обыденный элемент израильской политической жизни. И, вероятно, никакое другое европейское государство не смогло бы избежать бойкотов и санкций, проводя политику территориальной экспансии, внесудебных убийств, уничтожения жилищ, строительства стен и бантустанов, создания поселений на оккупированных территориях и использования смертоносного оружия против демонстрантов. Верно, впрочем, и то, что никакое другое европейское государство не находится в состоянии перманентной войны. Как верно и то, что никакое другое европейское государство не обладает столь сильным воздействием на моральное воображение Запада.

Во время Шестидневной войны и некоторое время после нее многие на постколониальном Западе получали удовольствие от косвенного отождествления со страной одновременно европейской и аполлонийской, маленькой, но победоносной, добродетельно демократичной и при этом юной, дерзкой, загорелой, решительной, нерушимо единой и лишенной сомнений. Однако главной причиной выдачи Израилю лицензии на демонстративное неповиновение меняющемуся миру является возникшая в 1970-е годы культура Холокоста. После войны Судного дня 1973 года и особенно во время премьерства Менахема Бегина 1977–1983 годов Холокост стал центральным эпизодом еврейской и мировой истории и трансцендентным понятием, обозначающим ни с чем не сравнимое и непредставимое событие. Оказалось, что смысл существования Израиля заключается не столько в отречении от образа жизни Тевье, сколько в мести за его смерть; “не столько в отрицании диаспоры, сколько в ее возрождении в другой форме” (как выразился Дэвид Бил). Из символа избавления от гетто Израиль превратился в его зеркальное отражение – осажденный лагерь (Масада). Плод революции сионистки Хавы стал памятником мученичеству смиренной Цейтл[522].

Одна из причин широкого распространения нового образа Израиля коренится в степени силы и влиятельности американских евреев, чей статус как евреев и американцев зависит от избранности Израиля и сакральности холокоста. Другая состоит в традиционной антипатии Запада к исламу. Но самая важная причина заключается в самой природе еврейского геноцида – вернее, в особенностях идеологии и практики нацизма. Назвав евреев источником всего несовершенного и неправедного, нацисты сформулировали простое решение проблемы зла в современном мире. Век человека получил легко узнаваемого дьявола в человеческом обличье; век национализма добился идеальной симметрии полностью этнизированного Ада (в дополнение к этнизированным Чистилищу и Раю), а век науки обрел ясную цель, став основным орудием расового апокалипсиса. Нацисты проиграли войну (своему мессианскому близнецу и могильщику), но выиграли битву концепций. Их программа была отвергнута, но их культ этничности и одержимость демонологией стали законом. Самым существенным следствием Второй мировой войны было рождение нового нравственного абсолюта: нацизм как символ универсального зла.

Став олицетворением Сатаны в космогонии, которую они помогли создать, нацисты наделили смыслом мир, который надеялись уничтожить. Впервые с начала постхристианской эпохи западный мир обрел трансцендентный абсолют. Бог умер, но принцы тьмы – в их особых черных мундирах – всем известны и у всех на виду. Они смертны, как требует век человека, этнически однородны, как предписывает век национализма (не в том смысле, что все немцы – “добровольные палачи”, а в том, что преступления нацистов этничны по определению и что немцы, как нация, несут ответственность за эти преступления), и столь методично академичны в своей жестокости, что век науки стал соучастником тотального насилия. Превращение главных объектов нацистского насилия в универсальную мировую жертву было делом времени. Из народа, избранного Богом, евреи превратились в народ, избранный нацистами, а став народом, избранным нацистами, они превратились в избранный народ западного мира. Холокост стал мерой всех преступлений, а антисемитизм стал единственной непростительной формой этнической нетерпимости (ни одна другая разновидность национальной враждебности, сколь бы хронической и кровавой она ни была, не обозначается особым термином, если не считать слова “расизм”, аналогичного “антисемитизму”, но лишенного племенной специфики).

Израиль превратился в страну, на которую общие правила не распространялись. Попытка сионистов создать нормальное национальное государство привела к созданию самого эксцентричного из национальных государств. Одним следствием этого стала значительная свобода слова и дела; другим – растущая изоляция. Первое связано со вторым: свобода от условностей – причина и следствие изоляции, а отверженность – оборотная сторона героизма. Избавление сионизма от чуждости привело к новой чуждости. Из образцовых меркурианцев среди аполлонийцев израильские евреи превратились в образцовых аполлонийцев среди универсальных (западных) меркурианцев. Олицетворяя кровавое возмездие и неразбавленный этнический национализм в мире, который отрицает ценность и того и другого, они отдалились от государств, к которым хотели присоединиться. Выбор Хавы оказался правильным в том смысле, что ее внуки стали еврейскими гражданами еврейского государства. Он оказался неправильным в том смысле, что Израиль остался парией среди наций. Так или иначе, сионистская революция завершилась. Первоначальный пафос юношеского атлетизма, аскетизма, решимости и “простейшего из умений” поддерживается усталой элитой обрюзгших генералов. Спустя полвека после своего основания Израиль приобрел семейное сходство с Советским Союзом спустя полвека после Октябрьской революции. Последние представители первого израильского поколения еще у власти, но дни их сочтены. Поскольку сионизм есть форма национализма, а не социализма, Израиль не умрет вместе с ними, но новым генералам и гражданским лицам, которые придут им на смену, придется установить иное соотношение между нормальным существованием и этническим самоутверждением.