Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 78)

Эмигрировали многие – и до, и после того, как Советское государство согласилось наконец, что социализм был трагической ошибкой. Между 1968 и 1994 годами около 1,2 миллиона евреев покинули территорию бывшего СССР (43 % всего еврейского населения – т. е. более массовый исход, чем тот, в котором участвовали Бейлка и Хава). Первая волна, достигшая Израиля между 1968 и 1975 годами, принесла с собой большинство идеологических сионистов (таких как Маркиш и Агурский) и многих внуков Цейтл из прежней черты оседлости. Следующий поток эмигрантов, в том числе множество внуков Годл, устремился в первую очередь в Соединенные Штаты (90 % эмигрантов из Москвы и Ленинграда отправились в США). Израильское правительство всячески пыталось помешать этому, но Соединенные Штаты вняли его уговорам и согласились значительно снизить эмиграционные квоты для советских евреев лишь после 1988 года, когда доля направлявшихся в Америку достигла 89 %. После падения Берлинской стены Израиль открыл консульства в Советском Союзе, закрыл пористый транзитный пункт в Вене и сумел направить большинство беженцев 1989–1992 годов (крупнейшую группу из всех) на “историческую родину”. К 1994 году 27 % еврейских эмигрантов из СССР воспользовались гостеприимством внуков Бейлки, а 62 % – Хавы[517].

Где бы они ни оказались, потомки Годл остаются верными позднесоветской концепции принадлежности. Большинство из них – евреи по крови, русские по (высокой) культуре и не религиозные вовсе (если не считать культа Пушкина). А это означает, что они не настоящие евреи с точки зрения их американских и израильских благодетелей (многие из которых жестоко разочаровались при встрече). Советские евреи похожи на вывернутых наизнанку марранос (испанских “новых христиан”): публичные евреи, практикующие свою гойскую веру – с ее особыми трапезами, ритуалами и священными текстами – в частном мире своих квартир. Впрочем, это временное состояние, поскольку важнейшей чертой потомков Тевье является сознание того, что они – потомки Тевье. Вернее, все они разделяют важнейшее из верований Тевье: “Гоем всякий может быть, а евреем родиться надо”. Все евреи – евреи “по крови”; остальное – вопрос “абсорбции”. Рано или поздно советские иммигранты в Израиль и Соединенные Штаты “восстановят свое еврейство” – что, разумеется, не означает возврата к вере Тевье (как никакое возрождение не означает рождения заново). В Израиле канон русской интеллигенции вытесняется израильским патриотизмом; в Соединенных Штатах – смесью опротестантившегося иудаизма с сионизмом. Цена высока, но большинство внуков Годл готовы ее заплатить. Поскольку Годл “прожила свою жизнь неправильно”, жизнь, которую она прожила, должна быть забыта. Одна из дочерей Годл, Цафрира Меромская, сформулировала это так:

Москва, в которой я прожила больше сорока лет, которую любила страстно, как любят человека, без которой, казалось, не смогу прожить и дня. Москва, которую через пятьдесят лет оставила навсегда, сознательно, спокойно, даже с радостью, без возможности навестить и желания возвратиться.

И действительно, живу без ностальгии, не оборачиваясь назад. Москва, такая, как она есть, исчерпана для меня душевно, и это убедительней всего подтверждает правильность моего решения[518].

В начале XX века у дочерей Тевье был выбор из трех Земель Обетованных. К началу XXI осталось только две. Коммунизм проиграл либерализму и национализму и умер от истощения.

Русская фаза еврейского века завершена. Родина крупнейшей в мире еврейской общины превратилась в отдаленную провинцию еврейской жизни; самое еврейское из всех государств со времен Второго Храма исчезло с лица земли; священный центр мировой революции стал столицей еще одного аполлонийского государства. Годл, которой ее сестры когда-то завидовали за ее связь с Россией, Сталиным и социализмом, стала либо семейным позором, либо призраком. Большинство историй еврейства не помнит о том, кто она такая: XX век предстает в виде семейных историй Цейтл, Бейлки и Хавы и внезапного исхода забытых и давно осиротевших внуков Тевье из плена “красных фараонов”[519].

Еврейская фаза русской истории тоже завершена. Она тесно связана с судьбой советского эксперимента, и ее помнят или забывают в соответствии со взглядами на смысл и значение революции. Еврейская националистическая историография Советского Союза сохранила память о еврейских жертвах белогвардейцев, нацистов и украинских националистов, но не о еврейской революции против иудаизма, еврейском самоотождествлении с большевизмом и еврейском успехе 1920-х и 1930-х годов. Одна из ветвей русской националистической историографии представляет русскую революцию вероломным нападением инородцев на русский народ, веру и культуру. Александр Солженицын призвал евреев принять на себя “моральную ответственность” за соплеменников, которые участвовали “в железном большевистском руководстве, а еще больше – в идеологическом водительстве огромной страны по ложному пути”. Ссылаясь на “моральную и материальную” ответственность немцев за Холокост и воскрешая аргументы Василия Шульгина о “коллективной вине” за революцию, он просит евреев всенародно покаяться за “долю расстрелов ЧК, потопления барж с обреченными в Белом и Каспийском морях, за свою долю в коллективизации, украинском голоде, во всех мерзостях советского управления”. Как и все прочие попытки применить христианскую концепцию личного греха к требованиям наследственной племенной ответственности, призыв Солженицына не предполагает ни окончательного отпущения грехов, ни процедуры вынесения нравственного приговора с учетом встречных исков, ни обращения к собственным соотечественникам с призывом взять на себя ответственность за деяния, которые различные инородцы – или их самозваные представители – могут счесть “мерзкими” и одновременно специфически русскими[520]. Впрочем, оба эти подхода – страдания Годл при сталинизме и ее моральная ответственность за сталинизм – остаются маргинальными. Историография русской жизни XX века похожа на историографию еврейской жизни XX века тем, что ни та ни другая не помнит Годл. Как сказал Михаил Агурский своей матери, ей следовало прожить жизнь по-другому. С этим согласилась и сама мать Агурского, и Надежда Улановская, и моя бабушка, и большинство их родственников и соотечественников. Забвение на многих языках – их наказание за неправильный выбор.

Евреи, оставшиеся в Российской Федерации (около 230 000, или 0,16 % населения, согласно переписи 2002 года, или вдвое меньше, чем в 1994 году), стоят перед знакомым выбором меркурианских меньшинств в аполлонийских национальных государствах. Один путь – ассимиляция, ставшая возможной в результате верности большинства этнических евреев пушкинской вере и обращения все большего числа этнических русских в веру универсального меркурианства. Абсолютное большинство российских евреев женится на нееврейках, отождествляет себя с Россией и не выказывает никакого интереса к сохранению своего еврейства в каком бы то ни было смысле. Согласно одному опросу 1995 года, 16 % евреев России считали себя людьми религиозными: из них 24 % исповедовали иудаизм, 31 % – православие, а остальные 45 % – ничего в особенности (помимо обобщенного монотеизма). Опросы общественного мнения среди всех граждан Российской Федерации показывают, что большинство россиян нееврейского происхождения имеет в целом благоприятное мнение о евреях и Израиле, нейтрально или положительно относится к перспективе брака между своими близкими родственниками и евреями, не прочь иметь евреев в качестве сослуживцев и соседей и не одобряет дискриминацию при приеме на работу и в учебные заведения. Чем моложе респонденты, тем сильнее симпатия к евреям или этническое безразличие. (Для сравнения, неприязнь русских – традиционная или недавно приобретенная – к цыганам, мусульманам и кавказцам остается ярко выраженной.) Большинство демографических показателей свидетельствует о тенденции в сторону уменьшения числа граждан Российской Федерации, сознающих себя евреями. Речь идет о своего рода “иберийском варианте”: большинство евреев, не эмигрировавших из Испании и Португалии в XV и XVI веках, со временем превратились в испанцев и португальцев.

Другой путь – жизнь преуспевающего меркурианского меньшинства в аполлонийском национальном государстве. В ходе опроса 1997 года значительное большинство респондентов согласилось с утверждениями, что евреи живут богаче других людей (62 %), избегают физического труда (66 %), хорошо воспитаны и культурны (75 %) и что среди них есть много талантливых людей (80 %). Все это – стандартные аполлонийские обобщения относительно меркурианцев (а также стандартные меркурианские обобщения относительно самих себя). Как многие обобщения подобного рода, они в значительной мере справедливы. Российские евреи по-прежнему непропорционально представлены в высших слоях профессиональной и образовательной иерархии (в еще большей степени, чем в конце советского периода, поскольку антиеврейская дискриминация была отменена, а внуки Цейтл, среди которых было меньше представителей элиты, эмигрировали из СССР в больших количествах, чем внуки Годл). Кроме того, после введения рыночной экономики евреи оказались непропорционально представленными среди предпринимателей, частно практикующих специалистов и тех, кто – если верить опросам – ценит профессиональный успех выше гарантированной занятости. Многие из “олигархов”, построивших финансовые империи на развалинах Советского Союза и сыгравших ключевую роль в российской экономике и средствах массовой информации в ельцинскую эпоху, – евреи, соткавшие свои состояния “из воздуха” (как сказал бы Тевье). Значительное еврейское присутствие в определенных сферах российской жизни может привести к усилению групповой сплоченности и национального самосознания; тот факт, что эти сферы являются традиционно меркурианскими, может укрепить традиционное противопоставление русских и евреев и увековечить ощущение еврейской чуждости (среди самих евреев и всех прочих). Согласно опросам общественного мнения, россияне еврейского происхождения, считающие себя евреями или людьми двух национальностей, в большей мере “ориентированы на рискованное предпринимательство”, чем россияне еврейского происхождения, считающие себя русскими. Иначе говоря, российские евреи, специализирующиеся на опасных и – с точки зрения большинства россиян – морально сомнительных занятиях, в большей степени заинтересованы в увековечении своей чуждости (еврейства). Если вернуться к примеру, приведенному в первой главе, народ мон в Таиланде делится на крестьян и торговцев. Крестьяне считают себя тайцами и не уверены в своем монском происхождении, торговцы считают себя монами и точно знают, что они не тайцы. Главный вопрос относительно будущего евреев в России состоит не в том, станут ли евреи крестьянами (как надеялись некоторые цари и коммунисты). В век универсального меркурианства (еврейский век) главный вопрос состоит в том, научатся ли русские быть евреями[521].