Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 75)

Переход от коммунизма к антикоммунизму мог привести к исповедальному покаянию (как у Копелева и Орловой), легкому сожалению и недоумению (как у Улановской) или мутному словоизвержению (как у Гефтера). Но к ощущению коллективной ответственности – с чьей бы то ни было стороны – он не приводил никогда. Самые популярные советские достижения – революция, индустриализация, победа над нацизмом, система социального обеспечения – изображались как наднационально советские по замыслу и по духу. Они осуществлялись во имя общего будущего, и в них участвовали – и им наследовали – все те, кто разделял общую мечту. Точно такая же неопределенность (щедрость) авторства и цели была характерна для тех вех советской истории – красного террора, Большого террора, рабского труда, “раскулачивания”, – которые казались дряхлеющему режиму сомнительными достижениями, а новой оппозиционной интеллигенции – чудовищными преступлениями[499].

Акты насилия, не совершаемые одним племенем против другого, отбрасывают короткую тень. В отличие от геноцида, они не порождают законных наследников – ни у преступников, ни у жертв. “Немцев”, как биологических или метафорических детей нацистов, можно призвать к покаянию или искуплению; “евреи”, как биологические или метафорические дети Холокоста, могут требовать компенсации или извинения. Коммунисты (подобно анимистам, кальвинистам и другим неплеменным сообществам) не имеют детей – кроме тех, которые сами пожелали быть усыновленными. Единственные коллективные потомки жертв сталинского насилия – это нации; прежде всего нерусские народы советской империи (включая евреев), но также, по некоторым версиям, русские (как главная мишень большевистской войны с деревенской отсталостью и религией). Единственные коллективные потомки вершителей сталинского насилия – тоже нации: прежде всего русские, но также, по некоторым версиям, евреи (как самые горячие сторонники Советского государства). Притязания на роль этнических жертв убедительны, но – с учетом размаха и природы сталинского насилия – относительно маргинальны; национальная классификация палачей представляется сомнительной. Концепция национальной ответственности столь же неотвратима (что такое нация, если за деяния “отцов” никто не отвечает?), сколь и нравственно неопределенна (что такое покаяние и искупление, если не существует духовного или божественного авторитета, отпускающего грехи?). И тем более неопределенна – а значит, легко и оправданно отвратима – в отношении наследия коммунизма, который проповедовал космополитизм почти так же страстно, как массовое кровопролитие.

У коммунистов могут быть дети, а у коммунизма – нет. Дети коммунистов, не желавшие быть коммунистами, могли вернуться к своим племенным и культурным генеалогиям. Для детей и внуков Годл это означало превращение в евреев или русских интеллигентов (в различных сочетаниях). Как писала в своих “Воспоминаниях о непрошедшем времени” Раиса Орлова,

ничего, до ужаса ничего не знаю. Какие там корни, какая генеалогия, не знаю даже имени-отчества своей бабушки, которая долго жила с нами, умерла, когда я сама уже была замужем.

А сейчас стало необходимо узнать. Представить себе, увидеть поезд Киев – Варшава, в котором мои родители отправились в свадебное путешествие. Март 1915 года. Медовый месяц.

…Стучат колеса, движется этот вагон в поезде Киев – Варшава, и два счастливых пассажира не знают, что впереди. Я не слышала раньше стука колес того поезда. А сейчас слышу все громче[500].

Что же она слышит? Если она хочет восстановить свои подлинные “корни” и если подлинные корни скрыты под наносным слоем коммунистического варварства, ей следует забыть о переезде родителей в центр России и мировой революции (улица Горького, дом 6, совсем рядом с Кремлем) и об их возвышении в рядах советской элиты. И тогда останется отречение родителей от иудаизма, их дореволюционное образование (Коммерческий институт отца, зубоврачебные курсы матери) и страстная, на всю жизнь, любовь матери к Пушкину (“Может быть, и в свадебном путешествии она читала папе Пушкина?”).

В 1960-е годы, когда Орлова писала свои воспоминания, интеллигентные подростки зачитывались автобиографической повестью Александры Бруштейн о школьных годах чуткой девочки из интеллигентной еврейской семьи в предреволюционной Вильне (“Дорога уходит вдаль”). В книге – прелестном собрании литературных штампов конца XIX века – есть любящая мать, справедливый отец (врач, равно преданный пациентам, Пушкину и революции), глупая немка, верная няня и обширный набор ссыльных революционеров, невежественных попов, жирных фабрикантов, начитанных пролетариев, бессердечных преподавателей и горячих отроческих привязанностей, противостоящих несправедливостям мира. Чего в книге (в Вильне!) нет, так это евреев (если не считать отдельно взятых жертв и теней забытых предков). Есть антисемитизм (наряду с другими формами несправедливости) и есть интеллигенция, преданная делу всеобщего равенства, но евреев нет, поскольку большинство евреев – русские интеллигенты, а большинство русских интеллигентов – евреи. Такова генеалогия большинства читателей Бруштейн и отправная точка поисков Орловой[501].

Но были и другие возможные родословные. Нет, Тевье тут ни при чем: мало кто из позднесоветских интеллигентов еврейского происхождения увлекался иудаизмом, и совсем никто не интересовался культурой местечка и литературой на идише (советского – т. е. антисоветского – “Скрипача на крыше” невозможно себе представить). Дети и внуки Годл не сомневались в том, что мир, из которого она вышла, был ровно таким “страшным и душным”, каким она его описывала.

Но Годл была не единственной дочерью Тевье, и у ее детей и внуков были не только деды и прадеды, но и двоюродные братья и сестры. У коммунизма всегда было два очевидных конкурента, и оба могли послужить альтернативой хрупкому – и с точки зрения государства и племенных аполлонийцев незаконному – союзу советских евреев с русской интеллигенцией. Одной была Америка Бейлки: чистый либерализм, или, вернее, либерализм, разведенный “опротестантившимся” иудаизмом (который обеспечивает племенную солидарность, не требуя веры в Бога и строгого соблюдения ритуалов). Другой был Израиль Хавы: аполлонийский национализм, или, вернее, сионистское еврейство, не замутненное языком, иронией, рефлексией и религиозностью Тевье-молочника.

В то время когда молодые советские евреи восставали против левого радикализма Годл и обращались к сионизму и – в особенности – к капитализму, молодые американские евреи восставали против капитализма Бейлки и обращались к сионизму и – в особенности – к левому радикализму. Участие евреев в радикальных студенческих движениях 1960-х и начала 1970-х годов сравнимо с их участием в восточноевропейском социализме и предвоенном американском коммунизме. В первой половине 1960-х годов евреи (5 % всех американских студентов) составляли от 30 до 50 % членов и более 60 % руководителей SDS (“Студенты за демократическое общество”); шесть из одиннадцати членов организационного комитета “Движения за свободу слова” в Беркли; треть арестованных полицией “Метеорологов”; 50 % членов калифорнийской “Партии мира и свободы”; две трети белых участников “рейсов свободы”, приехавших в 1961 году на Юг для борьбы с расовой сегрегацией; от трети до половины добровольцев “миссисипского лета” 1964 года (и двое из трех убитых); 45 % тех, кто протестовал против предоставления призывным комиссиям информации о студентах Чикагского университета, и 90 % выборки радикальных активистов Мичиганского университета по результатам исследования Джо Адельсона. В 1970 году, после вторжения в Камбоджу и убийства четырех студентов в университете Кент Стейт (трое из них были евреями), 90 % еврейских студентов университетов, в которых происходили демонстрации, ответили утвердительно на вопрос, принимали ли они в них участие. В ходе общенационального опроса в 1970 году 23 % студентов-евреев определили себя как “крайне левых” (по сравнению с 4 % среди протестантов и 2 % среди католиков), а опрошенная в Калифорнийском университете небольшая группа радикальных активистов оказалась еврейской на 83 %. Крупное исследование студенческого радикализма, проведенное в конце 1960-х годов Американским советом по делам образования, пришло к заключению, что еврейское происхождение является наиболее важным признаком, позволяющим прогнозировать участие в акциях протеста[502].

Когда в 1971–1973 годах Стенли Ротман и С. Роберт Лихтер провели опрос более тысячи студентов Бостонского, Гарвардского и Мичиганского университетов и Массачусетского университета в Амхерсте, выяснилось, что “53 % радикалов, 63 % тех, кто участвовал в семи и более акциях протеста, 54 % тех, кто возглавлял три и более акции протеста, и 52 % тех, кто сформировал три и более групп протеста, были еврейского происхождения”. Кроме того, выяснилось, что “различие между евреями и неевреями является наиболее экономным средством объяснения многих иных социальных и психологических сторон радикализма «новых левых»… Изучив полученные данные, мы пришли к выводу, что деление нееврейской категории на этнические и конфессиональные составляющие не имеет особого смысла, потому что эти подгруппы очень мало отличаются друг от друга с точки зрения их приверженности радикальным идеям. Евреи, с другой стороны, существенно более радикальны, чем любая нееврейская религиозная или этническая подгруппа”[503].