Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 74)
– Ты этого человека знаешь? Кто это? Чего-то он вдруг анекдоты рассказывает?
– Знаю! – твердо ответил Юра.
– Давно?
– С сегодняшнего утра.
– И ты ему доверяешь?
– Да ты посмотри, какой у него нос! – закончил полемику Гастев решающим аргументом[491].
Сван проделал долгий путь. В самих полуполитических анекдотах еврей “Рабинович” предстает идеальным символом забитого, но неукротимо ироничного
Начальник отдела кадров спрашивает Рабиновича:
– Кто ваш отец?
– Советский Союз.
– Хорошо. А кто ваша мать?
– Коммунистическая партия.
– Отлично. А кем вы хотите быть?
– Сиротой.
Анекдот относился, разумеется, ко всем советским людям, но Рабиновичу он подходил лучше всех, потому что в его случае первые два ответа столь же правдивы, сколь и последний. По словам Виктора Заславского и Роберта Дж. Брима, “если в 1920-е годы считалось, что евреи исключительно лояльны режиму, то в 1970-е появился другой удобный миф – о врожденной политической неблагонадежности евреев. Оба содержали в себе элементы самореализующегося пророчества”[492].
Из трех дорог, открытых в начале века русским евреям, – либерализм, сионизм и коммунизм – третья исчезла, а первые две находились под запретом. Результатом этого была “политическая неблагонадежность”, а в некоторых случаях – последовательная оппозиционность большинства московских и ленинградских евреев. Из трех главных идеологий советской интеллигенции застойного периода – либерализм (западничество), сионизм и русский национализм – первая была по преимуществу еврейской, вторая – исключительно еврейской, а третья – более или менее антисемитской (поскольку культивировала неиспорченный крестьянский аполлонизм в противовес городскому меркурианству и потому что антикрестьянская революция была в некотором смысле еврейской).
Доля и вес евреев среди диссидентов-западников были чрезвычайно существенными. Главными вехами ранней истории движения были суд над Иосифом Бродским в 1964 году; суд над Юлием Даниэлем и Андреем Синявским (который был русским, но писал – подчеркивая свою отчужденность – под псевдонимом Абрам Терц) в 1966 году; сборник о процессе Даниэля – Синявского, составленный Александром Гинзбургом; обращение “К мировой общественности”, написанное Павлом Литвиновым и Ларисой Богораз в январе 1968 года; и демонстрация на Красной площади против советского вторжения в Чехословакию, в которой участвовало семь человек, четверо из них евреи. Как сказал Лев Штернберг об их дедах-социалистах, “словно из забытых гробниц своих снова восстали тысячи израильских пророков… с их властными призывами к социальной справедливости”.
Не меньшей была доля евреев среди культовых ученых-новаторов с собственными неформальными школами учеников и последователей: Юрий Лотман в литературоведении, Арон Гуревич в истории, Лев Ландау в физике, Израиль Гельфанд и Леонид Канторович в математике. Близкие родственники западных академических икон (Эйнштейна, Оппенгеймера, Боаса, Леви-Стросса, Дерриды, Хомского и представителей франкфуртской школы среди прочих), они были “возмутителями интеллектуального спокойствия”, шагавшими “в авангарде, среди пионеров, в рядах беспокойной гильдии первопроходцев и иконоборцев в точных и гуманитарных науках и в сфере социальных перемен”. Дети Годл воссоединились наконец с остальными членами семьи[493].
Наряду с Европой и Америкой важнейшим источником примеров и вдохновения советских западников был русский авангард начала XX века. Большинство художников-авангардистов были агрессивными антилибералами (а некоторые – несгибаемыми большевиками), но их антизастойные последователи видели в их творчестве высшее проявление индивидуальной свободы (и, таким образом, естественного врага и неизбежную жертву социалистического реализма). Среди позднейших иконоборцев (“неофициальных” советских художников) евреев было даже больше, чем среди их образцов: согласно Игорю Голомштоку, “цифра 50 % была бы скорее заниженной, чем завышенной”. От поколения “декабристов” “оттепели”, возглавляемого монументальным Эрнстом Неизвестным, до летописцев советских сумерек из “лианозовской группы” Оскара Рабина и главных иконописцев позднесоветской иронии (Эрик Булатов, Илья Кабаков, Виталий Комар и Александр Меламид) большинство первопроходцев и пионеров были евреями[494].
Впрочем, Россия есть Россия, и самым главным пророкам полагалось быть поэтами. При том что культ Пушкина воспринимался как данность и разделялся режимом, частными святыми-покровителями оппозиционной интеллигенции стали две женщины (Анна Ахматова и Марина Цветаева) и два еврея (Борис Пастернак и Осип Мандельштам). Всем четверым поклонялись как одиноким хранителям истины и знания, замученным – из бессильной зависти – демоническим государством. Их единственным законным преемником, миропомазанным Ахматовой и канонизированным при жизни в качестве божественного гласа воскресшей интеллигенции, был Иосиф Бродский, сын советского морского офицера и внук книгоиздателя из Петербурга и торговца швейными машинками из черты оседлости.
Смерть коммунизма положила конец жизни Годл. Некоторые члены ее поколения, дотянувшие до 1960-х и 1970-х годов, жили в мире своей мечты (в “Доме старых большевиков”) или дожидались его пришествия (в стране “реального социализма”). Другие пришли к заключению, что мечта была химерой. Автором одного из самых влиятельных самиздатовских изобличений сталинизма стал Евгений Гнедин, бывший глава Отдела печати Народного комиссариата иностранных дел и сын Парвуса (Гельфанда), создавшего теорию “перманентной революции” и убедившего немецкое правительство разрешить Ленину проехать в Россию в апреле 1917 года. Автором еще более известных лагерных воспоминаний была Евгения Гинзбург, которая в середине 1930-х годов возглавляла кафедру истории ленинизма Казанского университета и отдел культуры газеты “Красная Татария”. “Инквизитором”, отправившим ее в тюрьму, был Абрам Бейлин, чьи глаза, по словам Гинзбург, “светились приглушенной радостью, которую доставляло ему издевательство над человеком”, и чья “талмудистская изощренность” помогала ему “оттачивать формулировки” фиктивных преступлений. Бейлина тоже арестовали и сослали в Казахстан, где он развозил воду на воловьей повозке. После смерти Сталина ему разрешили вернуться в Москву, где его сторонились старые друзья – революционеры и инквизиторы (прочитавшие к тому времени рукопись Гинзбург)[495].
Одним из старых друзей Бейлина был Самуил Агурский, в свое время главный борец с древнееврейским языком, а на старости лет страстный любитель книг по “древней еврейской истории”. Его жена Буня перед смертью сказала сыну Михаилу: “Как еще хочется пожить… Я бы начала совсем по-другому”. На что Михаил ответил: “Я всегда тебе говорил, что надо жить по-другому”. А когда Надежда Улановская, в прошлом юная революционерка и профессиональная шпионка, в возрасте 70 лет приехала в Израиль, она познакомилась с двумя женщинами, уехавшими в Палестину примерно тогда же, когда она уехала в революционную Россию. Бывая у них в кибуце, и особенно в “нарядной и просторной кибуцной столовой”, Улановская чувствовала “сожаление о том, что жизнь прожита не так, как следовало”, и испытывала “смирение перед сверстницами, которые когда-то пошли иным, чем она, путем”. По словам ее дочери, Надежда понимала, что “и она могла прожить такую же прекрасную и плодотворную жизнь, как эти пожилые кибуцницы”[496].
Все дети Годл были согласны, что она прожила жизнь не так, как следовало, и что они сами выросли не на месте и не вовремя. Михаил Светлов, звонкий певец “свинца со штыком” и “кожаной тужурки”, превратился в широко почитаемого грустного клоуна 1960-х годов, остроты которого записывались в блокноты и передавались из уст в уста (“Что такое вопросительный знак? Состарившийся восклицательный”).
“Комсомолец 1920-х годов” и “безжалостный” коллективизатор Лев Копелев стал одним из самых известных диссидентов 1970-х годов. Такой же путь проделала его жена Раиса Орлова, некогда бесконечно счастливая представительница “первого поколения советских людей”. Их сверстник Михаил Гефтер, “оголтелый” комсомольский инквизитор времен Большого террора, превратился в ведущего морального философа периода перестройки и президента российского центра по изучению Холокоста. Дочь Надежды Улановской Майя провела больше пяти лет (1951–1956) в тюрьмах и лагерях за принадлежность к студенческой организации “Союз борьбы за дело революции”, большинство членов которой и все трое основателей были евреями (детьми Годл). Сын Майи и внук Надежды, родившийся в 1959 году, уговорил обеих эмигрировать в Израиль[497].
Одним из лидеров движения за эмиграцию евреев из Советского Союза был сын Самуила Агурского Михаил (который сказал матери, что она прожила жизнь неправильно). Среди его друзей-активистов был Давид Азбель, чей дядя, Р. Вайнштейн, соперничал с Самуилом Агурским за право руководить Евсекцией. А среди тех, кто в конце 1950-х познакомил Михаила с современным западным искусством и московской богемой, был первый советский абстракционист Владимир Слепян. Отец Слепяна был, согласно Агурскому, выходцем из черты оседлости и начальником НКВД Смоленской области[498].