Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 73)

Советское государство много сделало для достижения этой цели. Между 1960 и 1970 годами число специалистов с высшим образованием, занятых в народном хозяйстве, выросло среди украинцев, белорусов, молдаван, татар, узбеков и азербайджанцев больше чем на 100 %, а среди евреев – на 23 %. Евреи оставались далеко впереди (166 специалистов на 1000 человек при 25 у украинцев, 15 у узбеков и 35 у занимавших второе место армян), однако тенденция была ясной и устойчивой. В 1950-х и 1960-х годах доля научных работников возросла у узбеков на 1300 %, а у евреев – на 155 %[487].

Рекомендации Мишина и политика советского правительства напоминают американское “предпочтительное выдвижение” (affirmative action) того же периода, но административные контексты мало похожи друг на друга. Главное структурное различие между Соединенными Штатами и Советским Союзом состояло в том, что Советский Союз представлял собой федерацию этнотерриториальных единиц; главное различие между евреями и всеми остальными национальностями из списка Мишина состояло в том, что у евреев не было своей собственной единицы. (Биробиджан никто всерьез не принимал, и нет оснований полагать, что какая-либо другая область на территории СССР могла бы стать еврейским национальным домом по образцу Украины и Узбекистана.) Грузины и армяне были, подобно евреям, непропорционально представлены среди специалистов с высшим образованием и в целом проигрывали от политики пропорционального представительства по национальному признаку. Но у них, в отличие от евреев, были “свои” республики, на территории которых их доминирование считалось законным и естественным. Евреи не были главными жертвами советской национальной политики (некоторые “пьемонтские” национальности, такие как финны и поляки, иногда не включались в официальную статистику, а некоторые депортированные народы, такие как поволжские немцы и крымские татары, жили в изгнании до самой смерти режима), но они были уникальны особым сочетанием культурной значимости и административной призрачности. Евреи занимали первое место по всем основным показателям советского прогресса, кроме самого утешительного: наличия протонационального государства с собственными культурными учреждениями.

Однако между американским и советским вариантами борьбы с этническим неравенством было и другое, еще более важное, различие. Любые меры предпочтительного выдвижения подразумевают дискриминационные (с точки зрения строгой меритократии) меры против тех, кто выдвижению не подлежит. В Советском Союзе, в отличие от Соединенных Штатов, дискриминационные меры были умышленными и конкретными, хотя и не признаваемыми публично. Некоторые престижные учреждения были закрыты для евреев, другие использовали numerus clausus, третьи ограничивали профессиональное продвижение, возможности публикаций и доступ к привилегиям. Где бы на советской территории или в советской статусной иерархии человек ни находился, еврейская национальность была (не всегда надежным) индикатором элитной принадлежности, политической неблагонадежности и племенной чуждости. “Еврей по паспорту” был универсальной мишенью официальной дискриминации, потому что у него не было советского дома, в который он мог бы вернуться, языковой культуры, за которой он мог бы укрыться, и формального приговора, который он мог бы обжаловать.

Четких дискриминационных процедур не существовало – имелись лишь временные меры, сформулированные втайне и применяемые избирательно и неравномерно в различных отраслях экономики, научных дисциплинах и административных учреждениях. Некоторые второразрядные институты, открытые для евреев, стали перворазрядными ровно по этой причине; некоторые проекты были достаточно важны, чтобы настаивать на меритократии; некоторые руководители искусно защищали своих сотрудников, а некоторые евреи меняли имена или редактировали свои биографии. Антиеврейская дискриминация была относительно умеренной (сводясь к выбору между хорошим и лучшим) и не очень успешной (разрыв между евреями и другими национальностями сокращался крайне медленно), но ее секретность, непоследовательность и нацеленность на элиту делали ее серьезным раздражителем. Она бросалась в глаза и при этом прямо противоречила общественной риторике и сопровождалась оглушительным молчанием в отношении всего еврейского. В историях литовских и белорусских городов ничего не говорилось о большинстве их обитателей; в музеях Великой Отечественной войны ни словом не упоминался геноцид советских евреев, а когда Корней Чуковский задумал издать Библию для детей, ему разрешили, “но при условии, что в книге не будут упоминаться евреи”. Чемпион мира по шахматам Тигран Петросян был армянином; чемпион мира по шахматам Михаил Таль был “рижанин”. В 1965 году последовал приказ изъять “без оставления копий” все архивные документы, касающиеся еврейского дедушки Ленина. Причиной было не опасение дать врагам лишний повод для контрреволюционного отождествления большевизма с еврейством (как это было в 1920-е и 1930-е годы), а страх святотатства. Евреи были чужими; советские герои-евреи были либо ненастоящими героями (в списках героев войны евреи не фигурировали как евреи), либо ненастоящими евреями (Свердлов, к примеру, был в первую очередь площадью в Москве и городом на Урале)[488].

Подобно “эмансипированным” европейским евреям начала XX века, советские евреи “застойного времени” сочетали беспрецедентные социальные достижения с морально несостоятельной неправоспособностью и “химерической” национальностью, не защищенной государственным национализмом. Их реакцией – как обычно – был принципиальный либерализм (представленный Соединенными Штатами) и еврейский национализм (воплощенный Израилем). Третьего – советского – выбора более не существовало. Как писал о 1960-х годах Михаил (ранее Маркс-Энгельс-Либкнехт) Агурский,

евреи были обращены в сословие рабов. Можно ли было ожидать, что народ, давший уже при советской власти и политических лидеров, и дипломатов, и военачальников, и хозяев экономики, согласится на состояние сословия, высшей мечтой которого было получить должность заведующего лабораторией в ЭНИМСе или старшего научного сотрудника в ИАТе. Евреи были задавлены и унижены в гораздо большей мере, чем все остальное население[489].

Это утверждение, очевидно, неверно и в некотором смысле безнравственно. Некоторые депортированные народы по-прежнему жили в ссылке, некоторые христианские конфессии были официально запрещены, у представителей многих кочевых сообществ насильно отбирали детей, большинству советских граждан не разрешалось жить в больших городах (не то что работать в элитных научно-исследовательских институтах), а большинство сельских жителей, независимо от их национальности, не имели паспортов и являлись государственными крепостными. Но верно и то, что Агурский писал (в данном случае) не исторический труд, а воспоминания о рождении бунтаря; бунтарей же рождает в первую очередь ощущение безысходной униженности. На закате царской России евреи жили – по целому ряду экономических и культурных показателей – лучше, чем многие другие группы населения, но они были радикальнее всех остальных, поскольку судили о своем положении с точки зрения строжайшей меритократии (а не в сравнении с ламаистами или крестьянами), считали себя способными подняться на самый верх (и имели для этого очень хорошие основания) и исходили из того, что официальная политика по отношению к ним этически несостоятельна (так как она была основана на старом конфессионально-сословном, а не на новом либерально-гражданском принципе государственности). На закате Советской империи “еврейский вопрос” стоял не менее остро: дискриминация была не такой жесткой, но официальную политику было еще труднее оправдать (с точки зрения официальной идеологии), а масштаб еврейского успеха и, следовательно, опасность потери статуса были несравненно большими. Евреи не были “задавлены и унижены в гораздо большей мере, чем все остальное население”, но они действительно дали советской власти “и политических лидеров, и дипломатов, и военачальников, и хозяев экономики” и могли бы дать еще больше, если бы официально провозглашенные принципы должным образом соблюдались. Иными словами, евреи не были задавлены в большей мере, чем остальное население, но они ощущали себя более униженными по причине их более высокого и более уязвимого положения. Кроме того, завуалированная государственная дискриминация поощряла открытый массовый антисемитизм, который питался как традиционной аполлонийской враждебностью к “головам без тела”, так и желанием части новоиспеченных технократов из числа коренного населения избавиться от своих более успешных конкурентов. Нос Свана был опасным атрибутом: открытое заявление “я – еврей” воспринималось либо как признание вины, либо как жест демонстративного неповиновения[490].

Еврейский вопрос был средоточием проблемы интеллигенции. Отец русского социализма Александр Герцен восстал против царя не потому, что он был “задавлен” так же, как его крепостные, а потому, что он считал себя равным царю, а с ним обращались как с крепостным. То же справедливо в отношении Андрея Сахарова, который считал себя выше Неделина (не говоря о Брежневе и Горбачеве), а с ним все равно обращались как с крепостным. То же самое, mutatis mutandis, справедливо и в отношении евреев – с той разницей, что в послевоенном Советском Союзе они были не просто аналогом оппозиционной интеллигенции – они были в известном смысле ядром оппозиционной интеллигенции. Евреи были непропорционально многочисленны среди тех, кто укреплял Советский Союз, и непропорционально малочисленны среди тех, кто его направлял (и чувствовали себя тем более малочисленными среди вторых, что были столь многочисленны среди первых). В 1970-е и 1980-е годы дряхлеющему Советскому государству делалось все труднее отличать евреев и интеллигентов друг от друга; многие представители советской интеллигенции (особенно московской и ленинградской культурной элиты) считали себя евреями; большинство московских и ленинградских евреев считали себя интеллигентами, и когда кого-то били в темном переулке за очки на носу и гладкую речь, слова “еврей” и “интеллигент” употреблялись как синонимы. В мае 1964 года глава КГБ В. Семичастный докладывал в Центральный комитет партии, что суд над поэтом Иосифом Бродским “вызвал различные кривотолки в среде творческой интеллигенции” и что “наиболее активно массируются [sic] слухи вокруг дела Бродского в кругах творческих интеллигентов еврейской национальности” (при том что ни суд, ни протесты, ни поэзия Бродского никакого отношения к “еврейскому вопросу” не имели). В 1969 году на научном семинаре по математической логике Михаил Агурский рассказал двум молодым коллегам, Юрию Гуревичу и Юрию Гастеву, “полуполитический анекдот”. Когда Агурский ушел, “бдительный Гуревич” спросил у Гастева: