Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 72)

После смерти Сталина система начала рушиться. Кончина и посмертное проклятие единственного непогрешимого символа Истины и Знания наводила на мысль о возможности их раздельного существования, холодная война на Земле и в космосе все дальше уводила науку от партийности, а постепенное превращение социализма в “реальное” государство всеобщего благосостояния и общество потребления порождало нежелательные сравнения с переоснащенным постиндустриальным капитализмом (который выглядел лучше по обоим показателям). Жизнеспособность советского эксперимента зависела от успехов советских специалистов; успехи советских специалистов рождались в “борьбе мнений” (как выразился Сталин); борьба мнений уводила советских специалистов все дальше от советского эксперимента. В отличие от Марксовых капиталистов, но вполне в стиле Российской империи, Коммунистическая партия породила своего могильщика – интеллигенцию.

Подобно новой элите Петра Первого, “советская интеллигенция” создавалась для того, чтобы служить государству, а кончила тем, что посвятила себя служению “совести” (разделенной в разных пропорциях между “прогрессом” и “народом”). Чем дольше государство цеплялось за свою основополагающую истину и чем больше настаивало на инструментальном подходе к профессиональной элите, тем стремительней росла преданность элиты народу и (“подлинному”) прогрессу. Для Андрея Сахарова, отца советской водородной бомбы, борца за подлинный (т. е. негосударственный) прогресс и голоса совести прозападной части советской интеллигенции, момент истины наступил в 1955 году, в день первого успешного испытания его “изделия”. Как вспоминает Сахаров, все главные участники эксперимента были приглашены на банкет в резиденции командующего ракетными войсками стратегического назначения СССР маршала Неделина.

Наконец, все уселись. Коньяк разлит по бокалам. “Секретари” Курчатова, Харитона и мои стояли вдоль одной из стен. Неделин кивнул в мою сторону, приглашая произнести первый тост. Я взял бокал, встал и сказал примерно следующее:

– Я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия взрывались так же успешно, как сегодня, над полигонами и никогда – над городами.

За столом наступило молчание, как будто я произнес нечто неприличное. Все замерли. Неделин усмехнулся и, тоже поднявшись с бокалом в руке, сказал:

– Разрешите рассказать одну притчу. Старик перед иконой с лампадкой, в одной рубахе, молится: “Направь и укрепи, направь и укрепи”. А старуха лежит на печке и подает оттуда голос: “Ты, старый, молись только об укреплении, направить я и сама сумею!” Давайте выпьем за укрепление.

Я весь сжался, как мне кажется – побледнел (обычно я краснею)… Смысл его рассказика (полунеприличного, полубогохульного, что тоже было неприятно) был ясен мне, ясен и всем присутствующим. Мы – изобретатели, ученые, инженеры, рабочие – сделали страшное оружие, самое страшное в истории человечества. Но использование его целиком будет вне нашего контроля. Решать (“направлять”, словами притчи) будут они – те, кто на вершине власти, партийной и военной иерархии. Конечно, понимать я понимал это и раньше. Не настолько я был наивен. Но одно дело – понимать, и другое – ощущать всем своим существом как реальность жизни и смерти. Мысли и ощущения, которые формировались тогда и не ослабевают с тех пор, вместе со многими другими, что принесла жизнь, в последующие годы привели к изменению всей моей позиции[483].

Позиция Сахарова разделялась многими его заокеанскими коллегами, но Советский Союз был замечателен тем, что позицию Сахарова разделяли – всем своим существом – все больше и больше изобретателей, ученых, инженеров и рабочих, трудившихся над изделиями куда менее апокалиптическими. Теоретически – и достаточно часто на практике, чтобы вызвать во многих изобретателях, ученых, инженерах и рабочих чувство несправедливости и унижения, – партия имела право принимать решения по всем без исключения вопросам: от Бомбы до того, достоин ли человек поездки в Болгарию (как вспомнит Жириновский в 1996 году). Проблема усугублялась тем, что советская экономика “эпохи застоя” (подобно экономике царской России и европейских колониальных империй) не успевала расширяться достаточно быстро для того, чтобы обеспечить “достойной” работой всех производимых ею специалистов. А между тем советская интеллектуальная элита превратилась в привилегированную касту, причем пропорция наследственных интеллектуалов росла по мере продвижения вверх по лестнице профессиональной иерархии. В 1970-е годы 81,2 % “молодых специалистов”, работавших в научно-исследовательских институтах Академии наук, были детьми специалистов и служащих. Многие из них считали себя членами сплоченной социальной группы со священной миссией и неопределенным будущим. И многие из них разделяли позицию Сахарова[484].

Реакцией партии на проблему перерождения советской интеллигенции было возвращение к политике массового выдвижения рабочих. Но поскольку эта политика не сопровождалась массовым истреблением служащих, она лишь усугубила недовольство укоренившейся интеллектуальной элиты, ничем не поколебав ее положение (хорошо защищенное образованием и круговой порукой). Результатом была растущая социальная пропасть между партийными идеологами, которых продолжали вербовать из числа провинциальных выдвиженцев рабоче-крестьянского происхождения, и наследственными изобретателями, учеными и инженерами, считавшими себя хранителями профессиональной компетенции и подлинной культуры. Партия настаивала на сохранении официальной риторики и политической монополии, но партийные аппаратчики безмолвно признавали превосходство специалистов – в той мере, в какой растили своих собственных детей специалистами, а не аппаратчиками. Советская власть кончилась так же, как началась: “двоевластием”. В 1917 году противостояние между Временным правительством, у которого была формальная власть, но не было силы, и Петроградским советом, у которого была сила, но не было формальной власти, завершилось победой большевиков, которые владели знанием и истиной. В 1980-е годы противостояние между партийным аппаратом, у которого были сила и формальная власть, и интеллигенцией, владевшей знанием и истиной, завершилось окончательным поражением большевиков, разоблаченных как служители лжи. Партия, в отличие от интеллигенции, оказалась неспособной к самовоспроизводству. Советский Союз оказался режимом одного поколения – или, благодаря Сталину, полутора поколений. Революционеры погибли в расцвете лет; их наследники выдвинулись после Большого террора, достигли зрелости во время войны, пережили кризис среднего возраста при Хрущеве, одряхлели вместе с Брежневым и испустили дух одновременно с К. У. Черненко, скончавшимся в 1985 году от эмфиземы легких.

Маршал Неделин не дожил до унижений дряхлости: он погиб в 1960 году, в возрасте 58 лет, во время очередных ракетных испытаний. Академик Сахаров, который был почти на двадцать лет моложе, стал святым покровителем интеллигентов-западников и депутатом последнего советского парламента. Он умер в 1989 году, не закончив проекта новой советской Конституции и меньше чем за два года до развала Советского Союза. В 1963 году дочь Сталина Светлана Аллилуева писала о поколении Сахарова (людях, родившихся в начале 1920-х годов): “Это и есть самый цвет современности. Это наши будущие декабристы, – они еще научат нас всех, как надо жить. Они еще скажут свое слово, – я уверена в этом”[485].

Она была права: наследники сталинского “счастливого детства”, ветераны Великой Отечественной войны, барды хрущевской “оттепели” и старшие экономисты горбачевской перестройки, они превратили новых советских “специалистов” (профессионалов пролетарского происхождения) в старую русскую интеллигенцию (жертвенных жрецов истины и знания). Они стали декабристами советского периода и сказали свое слово, “разбудив” большевиков и меньшевиков пришедшей им на смену “новой России”. И очень многие из них были евреями.

Евреи были чрезвычайно многочисленны среди советских изобретателей, ученых и инженеров – особенно наверху, среди наследственных членов культурной элиты, которых особенно раздражали политическая монополия партии и культурная провинциальность партийных чиновников. Но были у них и другие, особые причины для раздражения. Интеллигенты (“иностранцы дома”) – чужаки по определению. Интеллигенты-евреи позднего СССР были чужаками вдвойне, потому что государство относилось к ним с подозрением из-за их “крови”, а они с подозрением относились к государству по той же самой причине.

Недоверие было взаимным, но отношения не были симметричными. В попытке добиться пропорционального представительства национальностей вообще и оттеснения евреев в частности послесталинское государство продолжало, в умеренной форме, политику ограничения доступа евреев в элитные учебные заведения и к престижным профессиям. Как писал в 1970 году советский социолог В. И. Мишин, “если ряд народов в развитии высшего образования и в подготовке научных кадров еще значительно отстает от среднего общесоюзного уровня (украинцы, белорусы, молдаване, татары, узбеки, азербайджанцы и др.), то некоторые народы (армяне, грузины, евреи) ушли далеко вперед от этого среднего по стране уровня… Поэтому задача сознательного управления развитием национальных отношений заключается не только в выравнивании, но и в поддержании равного уровня развития между народами СССР”[486].